хобби, испытывая в это время приступы глубочайшей сосредоточенности. Когда на нее накатывало, она переставала меня замечать. По выходным занималась готовкой – тщательно промывала рис, затем перемешивала и варила. Подолгу сидела в своей комнате, вырезая миниатюрные скульптуры – японские нэцкэ, – потом уходила на пробежку и, вернувшись домой, после обеда отдыхала в гостиной, тихонько напевая себе под нос.

Мне нравилось, как она ведет себя дома. Я часто садился и наблюдал за ее работой, любуясь забранными в хвостик волосами и сосредоточенным лицом. Порой в такие минуты задумывался: что происходит у нее в голове? Она надолго уходила в свой собственный мир, куда я не мог надеяться заглянуть даже одним глазком. Ум Наоко, в отличие от иных встречавшихся мне в жизни загадок, не давал ключика для раскрытия таящихся в нем секретов. Вероятно, Хэтти, ты удивишься, однако в этой неразрешимой тайне я находил умиротворение. Впервые моя собственная жизнь показалась простой – в ней была некая, будто дарованная свыше гармония.

Я даже стал вновь посещать церковь, выкраивая время в напряженном графике. На мессы не ходил и угрызений совести по этому поводу не испытывал. Предпочитал появляться в церкви вечером, порой почти ночью, когда там никого не было. Получал храм в полное свое распоряжение.

Поженились мы через год, пятого марта семьдесят пятого. Мне к тому времени исполнилось тридцать, и жизнь будто началась заново.

Еще через год в нашем маленьком мире появился Санти. Наоко взяла длительный отпуск за свой счет и уехала в Осаку навестить родных. Я встречался с ними лишь раз, на свадьбе. Чувствовал себя ужасно неловко на этом торжественном мероприятии. Рассчитывая на скромную тихую церемонию, не пригласил ни Бена, ни тетю Поппи – почему-то сильно стеснялся. Наоко же настояла, что ее отец обязательно должен посетить наше бракосочетание. Мои родители к тому времени уже умерли. Откровенно говоря, мне тогда все еще было сложно общаться с окружающими. Не умел сплетничать, затруднялся соответствовать скрытым от меня социальным ожиданиям. Самим собой я становился лишь наедине с Наоко.

Пока она отсутствовала, меня пригласили на хирургическую консультацию по поводу удаления аппендицита. Больной оказался маленьким мальчишкой, единственным пациентом в палате – лет, наверное, шести или семи.

Когда этого худенького кареглазого мальчугана с копной черных волос привезли в больницу, он был крайне слаб и сонлив из-за сильной лихорадки. Никто не знал, откуда он взялся и где его родители. Я расспрашивал и лечащего врача, и медсестер, однако ничего не выведал. Нашли на улице, на морозе, вызвали скорую – вот и вся история.

Видимо, мальчик бродяжничал, голодал и мерз, но неповоротливая государственная машина его не видела в упор. Документов у бедолаги не было, говорить он не умел – ни на английском, ни на каком другом языке. Мы сделали все возможное: обратились в службу социального обеспечения, вылечили от лихорадки, а что дальше? Выпишешь, и его поглотит система. Возможно, парнишку отдадут на воспитание в патронатную семью, если повезет, а скорее всего в детский дом, размышлял я. В таком возрасте детей уже не усыновляют. Какой у мальчика выбор?

Мы работали в медицине, чтобы лечить людей, восстанавливать их здоровье, – а больше ничего предпринять не могли.

Каждый день, проходя мимо палаты, я видел страх на маленьком личике. На социальных работников и санитарок, меняющих постельное белье, мальчик смотрел немигающими испуганными глазами. Явно не понимал, где находится. Он был настолько одинок, что я не мог ему не сопереживать. Знал, как ощущает себя выброшенный из привычной жизни человек.

У меня возникла нехарактерная потребность докопаться хоть до какой-нибудь информации о маленьком страдальце. Я связывался с благотворительными фондами и приютами для бездомных – вдруг мальчика кто-то признает? Дома допоздна сидел на телефоне, набирая то один номер, то другой, и наконец распорядитель бесплатной столовой в ближайшей церкви сообразил, о ком идет речь.

Несколько месяцев назад прибыло судно из Сантьяго, перевозившее скрывающихся от режима Пиночета чилийских беженцев. Среди них был и наш мальчонка. Сойдя на берег, он оказался в полном одиночестве – ни семьи, ни друзей. По всей видимости, его родители, как и тысячи других чилийцев, сгинули в концентрационных лагерях и тюрьмах.

Мальчик был предоставлен сам себе. Разумеется, существует система, обеспечивающая беженцев жильем или хотя бы предоставляющая размещение в приюте, однако это гигантская машина, и люди порой проваливаются сквозь крупные ячейки ее сети, особенно если об их существовании никто не знает.

Когда Наоко вернулась, я сразу рассказал ей о мальчике. Она молча меня выслушала и задала единственный вопрос:

– Как правильно поступить в этом случае?

– Мне хотелось бы ему помочь, – ответил я.

– Каким образом?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Что мы можем? По большому счету, лучшим исходом будет, если кто-то заберет его к себе в семью, чтобы он рос в окружении любящих людей.

Наоко долго и пристально на меня смотрела, а потом нарушила молчание:

– Почему же мы до сих пор его не взяли?

На этом была поставлена точка.

Мы подписали документы, налагающие на нас обязанности патронатной семьи, и забрали мальчика домой.

Особых проволочек не возникло – мы были идеальными кандидатами: молодой женатой парой со стабильным доходом.

Поскольку имени парнишки так никто и не узнал, мы назвали его Санти – сокращенно от Сантьяго. Так решила Наоко: хотя сироту приютили белый британец и японка, она не хотела, чтобы мальчик забывал о своих корнях.

Забавно… На работе Наоко никогда не была уверена на сто процентов, что остановилась на правильном варианте. Долго думала о передвижениях по карьерной лестнице, о финансовых вопросах. Но когда дело касалось гуманистических соображений, она становилась тверда как кремень.

Я любил ее всем сердцем и до сих пор люблю.

Поэтому мне так тяжело далось расставание…

Меня вновь усадили на стул лицом к мониторам, словно готовили к интервью. Страж замер рядом, и я вдруг забыл обо всех своих аргументах.

Не представлял, захочет ли Наоко вновь меня увидеть. Но, так или иначе, она выжила в таинственном испытании, которое свело с ума Джона, и при этой мысли во мне зародилась непоколебимая уверенность.

Какой бы ни была упомянутая Стражем экспедиция, я знал, почему должен посетить объект: мне следовало разгадать загадку и найти решение, а потом выбросить все из головы и двигаться дальше. Боялся – если не последую этому плану, вольфрамовый сейф в мозгу откроется, его зловещее содержимое извергнется и испортит жизнь, которую я сам для себя создал. Я просто не имел права отступить.

Откашлявшись, я