– Анна, вы не обобщайте! – возмутился Косуло и достал из портфеля толстый альбом. – Вот, смотрите, я уже двадцать лет тщательно собираю все газетные статьи о себе, фотографии, афиши моих выступлений перед молодежью! А послезавтра меня покажут по местному телевидению!

Степан Богданович Ковальчук, сидевший все это время, покачал головой:

– Нехорошо это, товарищи. Не должны мы друг друга судить. Каждый ковал победу в меру своих сил!

Но Горюнова не унималась:

– А теперь вы, Чернов, показывайте свои фотографии и газетные статьи! Или честно признайтесь, что не воевали! Кто знает, кто вы такой на самом деле – молчаливый, застенчивый и таинственный. Да еще и непьющий!

Глеб Чернов покраснел:

– Анна Степановна, это очень похвально, что вы интересуетесь, кто что делал в войну… Давайте как-нибудь посидим вдвоем, и я вам все подробно расскажу о себе. И вообще, каждый из нас может много интересного рассказать о себе, так ведь, товарищи?

– Не каждый! – упрямо перебила его женщина. – Не все тут настоящие ветераны и фронтовики!

Эта фраза прогремела как гром среди ясного неба. На несколько мгновений в баре повисла тишина, даже бармен перестал натирать салфеткой бокал и замер за своей стойкой.

– Вы переходите границы дозволенного! – первым нарушил тишину Ковальчук.

– Товарищи! Товарищи! Давайте вернемся к поэзии! – пыталась навести порядок Инга Хаимовна.

Но это только раззадорило Горюнову. Она начала размахивать руками, обвиняя то одного, то другого в «недостаточно героическом» прошлом.

Инга Хаимовна ужасно покраснела и безуспешно пыталась примирить ветеранов:

– Товарищи, пожалуйста, давайте я прочитаю вам стихотворение Константина Симонова…

Но литературный вечер был безнадежно испорчен. Ветераны начали расходиться по номерам, с досадой покидая бар.

Валентина наблюдала за происходящим, мысленно отмечая реакции участников. А Илья иронично улыбался, иногда прикрывал улыбку ладонью и поглядывал на Валю, словно хотел ей сказать: такое я вижу впервые.

Валя была уверена, что он сейчас встанет и подойдет к ней, но Илья вместе со всеми ветеранами вышел в холл гостиницы, поглядывая за Глебом Черновым, который после нападок Горюновой выглядел очень взволнованным и все время кидал по сторонам тревожные взгляды.

Глава 16. Тревога

Полчаса спустя Илья вернулся в бар и подсел к Валентине. Она сидела за тем же угловым столиком, медленно допивая вторую чашку кофе и задумчиво глядя в окно.

– Ну что, какие впечатления от «литературного вечера»? – спросил он, садясь напротив.

– Странное зрелище, – ответила Валя, не отрывая взгляда от окна. – Эта Горюнова словно специально всех провоцировала.

– А Чернов показался мне не просто расстроенным, а испуганным, – заметил Илья. – Как будто она задела что-то очень болезненное для него.

Валентина кивнула и посмотрела на часы. Во Львове было девять вечера, значит, во Владивостоке – четыре утра. Ей хотелось дождаться хотя бы шести утра по местному времени и попробовать позвонить бывшему мужу, поговорить с Димкой.

– По всей видимости, спать ты не собираешься? – догадался Илья.

– Хочу сыну позвонить, – тихо ответила она. – Там сейчас ночь.

Вскоре в бар вошел Максим Туманский. За ним, как преданная собака, увязался Иван Косуло. Они расположились за стойкой бара, и их разговор был отчетливо слышен.

– Знаете, товарищ следователь, – говорил Косуло, заказывая коньяк, – я всю жизнь наблюдаю за людьми. И заметил интересную закономерность.

– Какую? – Максим закурил сигарету.

– Если человека никто не любил всю жизнь, а он испытывал огромную потребность в этой любви, то под конец жизни, устав от бесплодных попыток, он начинает словно назло вызывать к себе ненависть.

Туманский заинтересованно посмотрел на собеседника:

– И чего он в итоге добивается? Что получает взамен любви? Какое удовлетворение?

– А хотя бы то, что его замечают! – воодушевился Косуло. – Ненависть – это тоже сильная эмоция. Лучше уж пусть ненавидят, чем полностью игнорируют.

– Вы о ком конкретно? – прямо спросил Максим.

Косуло многозначительно кивнул в сторону выхода:

– Вы сами видели, как вела себя Анна Степановна. Она же специально всех задирала, провоцировала…

– Не согласен, – покачал головой Туманский. – Мне показалось, она просто пьяная и обиженная. И у нее комплекс, что она не была под пулями…

Валентина продолжала смотреть в окно на прохожих, которые торопились по вечерним львовским улочкам. Вдруг она привлекла внимание Ильи, тронув его за рукав.

– Смотри, – шепнула она.

За окном был виден край тротуара. Туда выбежал Глеб Чернов, подняв воротник куртки от вечернего холода. Он отчаянно махал руками всем проезжающим машинам, пытаясь поймать попутку.

– Куда это он в такой спешке? – удивился Илья.

Через несколько минут одна из машин остановилась. Чернов быстро сел и уехал.

– Очень расстроенным выглядел, – заметила Валя. – После того, как Горюнова его так унизила. А мне показалось, что он настоящий воин. Выдержанный, мужественный. И скромный.

В это время дверь бара распахнулась, и в помещение вбежала Инга Хаимовна. Лицо ее было белым от ужаса, волосы растрепаны.

– Товарищи милиционеры! – закричала она, оглядывая зал в поисках Туманского и Ильи. – Там беда! Анна Степановна не дышит и не шевелится!

Максим мгновенно вскочил с барного стула, Илья и Валентина – со своих мест.

– Где? – коротко спросил Туманский.

– У себя в номере! – всхлипнула учительница. – Мы с ней договорились пройтись немного перед сном… Ей надо было подышать свежим воздухом… Я зашла к ней, а она…

– Вызывайте скорую! – бросил Максим бармену и первым выбежал из зала.

Косуло остался сидеть за стойкой с недопитым коньяком, растерянно моргая за толстыми стеклами очков.

– Что происходит? – пробормотал он. – Что за проклятье такое…

На четвертом этаже гостиницы их уже ждала трагедия.

Глава 17. Вторая смерть

В номере триста шестнадцать на кровати поверх одеяла лежала Анна Степановна Горюнова без признаков жизни, лицом вниз. Ее правая рука свисала с кровати, левая была подложена под горло. Поза выглядела неестественно.

За дело сразу же принялась Валентина Грайва. На входе в номер толпились ветераны – кто-то с ужасом, кто-то с любопытством заглядывал через плечи стоящих впереди.

– Всем отойти от двери! – резко скомандовал Максим Туманский. – Никому не трогать ручку двери, ни к чему не прикасаться! Коридор освободить!

Ветераны неохотно отступили, но продолжали шептаться между собой. Слышались встревоженные голоса: «Что происходит?», «Вторая смерть за три дня…», «Какое-то проклятье…»

Валентина, надев резиновые перчатки, склонилась над телом.

– Она мертва, – констатировала она после быстрого осмотра. – Смерть наступила совсем недавно. Минут тридцать-сорок назад, не больше.

– Причина? – коротко спросил Максим, закуривая сигарету у окна.

Валя, осторожно повернув голову мертвой женщины, осмотрела лицо и шею покойной. Ее внимание привлекли розовые пятна на шее – едва заметные, но характерные.

– Хотела бы ошибиться, – сказала она, выпрямляясь, – но мне кажется, ее задушили.

– Уверена?

– Типичные пятна на шее. Нужна будет экспертиза для точного заключения, но предварительно – да, убийство.

Максим начал ходить по номеру, думая о чем-то, мысленно возмущаясь и пожимая плечами. Валентина принялась осматривать комнату. Все выглядело аккуратно – никаких признаков борьбы, вещи на своих местах. Она сбегала в свой номер за чемоданчиком с криминалистическим оборудованием.

Вернувшись, попыталась снять отпечатки пальцев с дверной ручки – с