Чарльз покачал головой:

– Вы не поверите, что́ европейцы думают о китайских женщинах, если я вам скажу!

– Вы не поверите, что они думают о китайцах вообще, если я вам скажу! – резко возразила У Фан.

– Мне чрезвычайно стыдно, – изрек Чарльз серьезным тоном, – за высокомерие некоторых моих соотечественников!

– Но все равно неправильно, что местные напали на вас, – вздохнула матушка Шэнь. – Вы всего лишь гуляли по рынку…

– Я понимаю, что войны, которые развязали европейцы, не прибавили нам любви китайцев. Я вовсе не одобряю их и проявил наивность, если не сказать глупость, когда завел речь о конфликте с продавцом манго. Я просто хотел завязать разговор, но он воспринял это неправильно. Я не виню его за то, что он обиделся, но я никак не думал, что толпа так разгневается…

– Понятно… – У Фан вздохнула. – Видите ли, для многих китайцев даже присутствие здесь иностранцев уже само по себе оскорбление. – И она тихо добавила: – Вы, наверное, слышали об инциденте в Юаньдуне?[17]

– О пяти убитых западных миссионерах? – прошептал Чарльз. – Да, конечно.

– После случившегося местный ямынь распорядился обезглавить двадцать жителей китайской деревни, чтобы задобрить иностранцев, а некоторые из казненных были совсем мальчишками.

– Это было ужасно… – Чарльз вздохнул. – Учитывая несправедливость происходящего, мне действительно следовало быть осторожнее. Все могло обернуться гораздо хуже. Я еще легко отделался!

– Чем больше маньчжуры взаимодействуют с иностранцами, тем меньшей популярностью те пользуются. – Шэнь с отвращением показал на свою косичку. – Маньчжуры заставляют нас, ханьцев, носить такую прическу…[18]

Тут матушка Цзяли вскочила, перебивая мужа, и воскликнула, что рис, должно быть, уже переварился.

Когда в комнату проник аппетитный аромат, Чарльз обратился к У Фан, сменив тему:

– А местных не удивляют ваши необычные наряды? Что думают по этому поводу ваши родители?

– Мои, как видите, не обращают внимания! – рассмеялась Цзяли. – А вот мою подругу, – она указала на У Фан, – воспитывали как мальчика, ну… по ее собственному настоянию. О, как родители ей потакали. Слугам было велено обращаться к ней «молодой господин», а не «молодая госпожа»; ей разрешили поездку в Японию, поскольку Америка показалась слишком далекой. И там, – она повернулась к У Фан, – во имя науки ты часто находилась в комнате, полной голых мужчин!

– Вскрытие трупов было частью моего медицинского образования… А! Ты имеешь в виду живых? Ну так это у японцев обычай такой. Они вместе моются в бане, мужчины и женщины. Они вообще очень отличаются от нас!

В приглушенном свете Чарльз с удивлением разглядывал двух молодых женщин. Его первое впечатление о том, что Фуди – место необычное, оказалось верным: он ожидал увидеть совсем других китаянок и сейчас, несмотря на свою травму, испытывал воодушевление.

Хотя ужин состоял из самых скромных блюд – риса и капусты – беседа получилась очень проникновенной и приятной, и лишь поздно вечером их прервал громкий стук в дверь. Из дома Янь пришел слуга с сообщением, что молодой хозяин неожиданно приехал из училища и ждет встречи с женой.

– Старая хозяйка очень хочет, чтобы вы как можно скорее вернулись домой, госпожа, – обратился он к Цзяли.

– А как она узнала, что я здесь?

– Нам сказали те, кто был на рынке. – Слуга настороженно взглянул на Чарльза.

* * *

Спустя несколько часов после того, как Цзяли ушла к мужу, У Фан и Чарльз, сытые и немного пьяные, наконец покинули дом Шэнь. В лунном свете пагода выглядела загадочной и манящей, и молодой человек вслух размышлял:

– Интересно, каково там, наверху?

– То есть вы еще туда не поднимались?

Чарльз покачал головой:

– Я жду, когда меня кто-нибудь проводит.

– А Яньбу не предлагал?

– Ему это не особо интересно.

У Фан, немного поколебавшись, коротко предложила:

– Пошли прямо сейчас.

Конечно, она предпочла бы остаться в компании Цзяли, но сегодня, увы, не получится, а иностранец показался ей достаточно интересным спутником. Они вместе поднялись по ступенькам.

Много раз Чарльз наклонялся, чтобы потрогать стену и восхититься шероховатостью камня, похожего на кожу рептилий. Он то и дело выразительным шепотом восклицал, как красиво и таинственно пагода выглядит в лунном свете. У Фан кивала и в конце концов рассказала, что в детстве пагода напоминала ей спящую черепаху или гигантского кита из старой легенды, такого древнего и неподвижного, что его широкая спина поросла мхом, и что здесь отдыхают птицы.

– Значит, вы все же любите пагоду, – улыбнулся Чарльз, – несмотря на то, что сказали мне на корабле.

– Я нормально к ней отношусь, – ответила она, а затем призналась: – Я действительно скучала по ней в отъезде.

Они поднялись на самый верх.

Обстановка была весьма романтичной: молодые мужчина и женщина, одни в лунном свете. Сердце Чарльза взволнованно забилось: несмотря на мужскую одежду, У Фан показалась ему довольно привлекательной. Удивленный внезапно нахлынувшим чувством, он отошел в сторону. Наверное, это все от одиночества, решил он.

А вот У Фан, в отличие от него, не прониклась романтическим настроением. Остроумная, сообразительная, с высоким лбом и выдающимися скулами, У Фан понимала, что относится к тем женщинам, которых мужчины уважают, но не испытывают к ним влечения, и это ее вполне устраивало. Однако ей нравился этот иностранец, она питала к нему какое-то сестринское чувство. В нем чувствовалась некая тихая грусть, как будто он нуждался в защите. У Фан улыбнулась, и, глядя в лунном свете на ее открытое, честное лицо, Чарльз сглотнул и сказал:

– Моя жена умерла в море, по пути сюда…

– Мне показалось, что на корабле вы выглядели немного потерянным.

Он не сводил глаз с того места, куда пагода отбрасывала мрачную тень:

– Лихорадка… Анна сгорела за три дня… ничего нельзя было сделать. Я закрылся в каюте и ни с кем не общался. Если бы вы встретили меня тогда, я бы не стал с вами разговаривать. Я просто не мог вынести всех этих соболезнований…

– Должно быть, вам пришлось очень тяжело.

– О да, у нас ведь был медовый месяц. Я думал, что счастливее меня человека нет! – Его голос дрогнул.

У Фан хранила сочувственное молчание. По правде говоря, ее сердце тоже заколотилось сильнее. Нет, это было не романтическое чувство, но в тот момент, помимо сестринской привязанности, в душе ее зародилось нечто сродни благоговению: хотя этот заморский гость еще совсем молод, он уже познал любовь и утрату.

А теперь скорбел.

– Нам еще так много предстояло узнать друг о друге, но теперь Анна покоится на дне Тихого океана, а я стою здесь, на вершине древней пагоды, и беседую с вами… – Чарльз замолчал, немного смутившись. – Я не знаю, что на меня нашло, я никому об