Их взгляды встретились.

– Подожди здесь, – велела она.

Цзяли аккуратно разложила в маленькой комнатке сухие травы, приготовленные Ланьлань. Ее отец был знаменитым травником и поэтом. Все в городе знали, что его единственная дочь и сама была целительницей. Хотя Цзяли совсем недавно вышла замуж, она уже успела вылечить нескольких служанок в доме Янь.

Она неторопливо выбирала травы. Образ мужа со склоненной головой не покидал ее. Забота Яньбу и его смирение тронули сердце Цзяли. Порез ерундовый, но это было сделано ради нее. Теплое чувство усилилось, когда она вернулась в кабинет с подносом трав.

Яньбу почуял сильный аромат, и глаза его загорелись огнем.

– Сиди спокойно, – велела она, и муж повиновался.

Цзяли наклонилась вперед, осмотрела его большой палец и негромко проворковала:

– Как я и предполагала, заражение и воспаление. Вот почему он все еще болит…

– Болит немного… – кивнул Яньбу.

– Не волнуйся, – улыбнулась Цзяли, – я тебе помогу.

Она перевязала ему рану. Сейчас, с убранными назад волосами и закатанными рукавами, она являла собой образ преданности.

– Сестрица…

– Не называй меня так, – пробормотала Цзяли, не сводя глаз с большого пальца мужа.

– А как же тогда к тебе обращаться?

– Разумеется, по имени. – Она слегка покраснела.

– Цзяли, моя Цзяли. – Голос Яньбу стал нежным и настойчивым. А затем она услышала кое-что знакомое. – Отбросив веер, я танцую с мечом сверкающим под светом…

– …белым, – закончила Цзяли.

Не самое изысканное из ее сочинений, это двустишие о луне и звездах было одним из самых ранних, которые она написала для Яньбу. Цзяли тронуло, что муж его запомнил.

– К окну склонившись, слышу я твои посланья, что принесли мне птицы на рассвете. Цзяли, я могу прочесть их все, каждое из стихотворений, которые ты мне прислала…

Она распрямилась и уронила руки, пропахшие травами. Ее сверкающие глаза встретились с его глазами.

– Я тоже помню все твои. Сколь отрадно в глубине бездонной эхо чувств своих мне обрести…

Из скромности, как ей показалось, он поспешно перебил ее, прошептав:

– У меня есть для тебя еще несколько строчек.

– Правда?

Цзяли затаила дыхание. Еще мгновение назад она решила отказаться от этой идеи со стихами: пусть они взлетают, легко паря над головой, словно сгоревшая бумага, которую жгут во время праздника Цинмин[19] в качестве подношения почившим предкам. И тут вдруг наконец… Выходит, Яньбу просто дразнил ее? Раньше он никогда так не поступал. О, сколь часто она мечтала, как будет слагать стихи вместе с возлюбленным.

– Я хочу стать циновкой, на которой ты спишь… – загадочно начал он.

«О, но это же не…» – Цзяли была ошеломлена.

А Яньбу между тем продолжил:

– Или мягким шелковым одеялом, укрывающим тебя от ветра и холода…

Нет, это не новое двустишие, как Цзяли надеялась, но слова танцуют в воздухе, каждое из них поражает, ласкает, дразнит. Она вспомнила, как любит это стихотворение, как не раз представляла описанную там интимную атмосферу.

– Ни один человек в мире не видел подобного зрелища…

– Ни одно удовольствие не сравнится с сегодняшним вечером… – прошептала она.

– Пожалуйста, Цзяли. Сделай меня самым счастливым человеком на свете!

Нет, дело тут было не в одних стихах.

Ах, если бы Яньбу только знал. В глубине ее души зародилась искра, этакий зуд, который не давал покоя с самой первой брачной ночи. Цзяли отвела взгляд, но вид покрывала с красной шелковой вышивкой в виде дракона и феникса[20] лишь разжег эту искру.

И тут она снова услышала свое имя.

– Цзяли! Я бы хотел, чтобы ты снова надела это… – Яньбу держал в руке верх от свадебного наряда.

Когда он успел его взять? Цзяли вспомнила рассказ Ланьлань о том, как перед отъездом из дома муж зарывался лицом в эту деталь ее туалета. Цзяли закрыла глаза, сама себе удивляясь, но этот жест Яньбу не только не оттолкнул ее, но, напротив, она ощутила возбуждение!

– Ты действительно этого хочешь? – прошептала Цзяли.

– Пожалуйста, прошу тебя…

Она начала расстегивать пуговицы на халате мужа, движения ее были медленными и продуманными, а Яньбу даже не подозревал, что точно такая же просьба уже звучала в этой комнате, и Цзяли вспоминаются сейчас слова, настойчивым тоном сказанные У Фан. Яньбу задрожал от прикосновения кончиков пальцев: они все еще пахли травами, которыми жена лечила его.

Цзяли осталась в одном белье и потянулась за скомканным верхом от свадебного наряда, но, вместо того чтобы отдать его ей, Яньбу наклонил голову, и его глаза безмолвно взмолились о чем-то. О чем именно, догадаться было нетрудно.

Она скользнула в постель под стук сердца, напоминающий удары барабана. Оказавшись под одеялом, быстро и ловко разделась догола. Но, как ни странно, Цзяли почувствовала себя не слабой и уязвимой, а смелой и непобедимой. А вместе с дерзостью нарастало и нетерпение. Меньше всего ей хотелось сейчас натягивать холодный верх свадебного наряда на мягкую, нежную кожу, на грудь, взывавшую к вниманию супруга.

– Прикоснись ко мне, – нетерпеливо прошептала она.

И Яньбу, потрясенный и восхищенный, осторожно приподнял краешек одеяла и неуверенно положил руку на теплый гладкий живот, быстро поднимающийся и опускающийся в такт учащенному дыханию.

Цзяли закрыла глаза, и тут откуда-то издалека вдруг пришла мысль: «А что бы сказала У Фан?»

Но рука Яньбу уже начала нежно поглаживать живот, и Цзяли ощутила, как внутри вновь разгорается пламя. Она не могла больше ждать. К черту стихи!

И Цзяли решительно пробормотала:

– Раздевайся и иди ко мне!

Ее правый сосок мгновенно напрягся от прикосновения холодной дрожащей руки супруга. Несколько крупиц травяного снадобья, которое она нанесла на большой палец Яньбу, попали на грудь, напоминая о его жертве. Желание, пульсируя, распространилось по телу. Цзяли вся горела. Она обняла мужа, притягивая к себе, ощущая всю тяжесть его веса, словно обещание, которое она скрепляет поцелуем. Цзяли всегда стремилась к новым ощущениям и сейчас понимала, что это новое наслаждение будет необыкновенным: от этого зависит счастье всей ее будущей жизни. Сейчас, широко раздвинув ноги, она открывается мужу и новому волнующему миру.

Цзяли даже не представляла возможности своего тела, как и то, что в нем остались глубины, до которых Яньбу не может добраться. Боль была не похожа на ту, которой она боялась, и молодая женщина согнула колени, подстраиваясь под мужа, втягивая его еще глубже, до самого центра своего существа. Но знает ли он, знает ли он, знает ли он? Не совсем… но уже почти… ох, как близко и в то же время как далеко… Яньбу никогда не доберется туда… Хотя Цзяли понятия не имела, куда «туда», но молила его проникнуть глубже, молила глазами, руками, бедрами. Он становился все