и сейчас повторял ту же процедуру уже с левой ногой. — Но мне кажется, это даже была не оговорка. Фарнир специально назвал Петера сакратором, глядя мне прямо в глаза.

— Он бросил тебе вызов? — уточнила я, опуская ноги с постели и шаря стопами в поисках башмаков.

Виктор на мгновение замер, обдумывая мои слова.

— Не думаю. Он не выглядел агрессивно… — начал муж. — Скорее уж, это какая-то извращенная демонстрация собственных знаний. То ли для того, чтобы предостеречь меня, то ли чтобы показать, что ему можно доверять.

— Доверять⁈ Он знает такую тайну!.. — воскликнула я громче, чем следовало.

Хоть вся дружина и знала, на что способен наш белокурый препозитор, но лишний раз кричать о каких-то тайнах в барской спальне не стоит. Это может вызвать у людей нездоровый интерес, ведь даже у стен есть уши.

— Мне кажется, что он сам не понимает, какую тайну разузнал, — ответил Виктор, заправляя рубашку в бриджи и затягивая ремень. — Может, это все же Петер проболтался? Они сотни часов провели вместе с Фарниром в дороге, препозитор мог и сболтнуть лишнего, да сам не заметил…

— Думаешь, Петер оказался настолько неосмотрителен? — спросила я, подойдя к Виктору и помогая супругу надеть жилет поверх рубашки.

— Думаю, что надо следовать принципу, согласно которому не стоит плодить лишних сущностей, — хмуро ответил муж, застегивая жилет. — Обычно самое очевидное решение является единственно верным. А значит, скорее всего, это просто проболтался Петер. А господин Фарнир запомнил странный титул и ввернул эту информацию в наш разговор. Поговоришь с препозитором?

Я в ответ только согласно кивнула. И в самом деле, у меня были намного лучшие отношения с белокурым жрецом, чем у моего мужа. После междоусобицы отношения Виктора и Петера если не испортились, то заметно охладели. Нет, Петер не сторонился барона Гросса, но было видно, что события на поле под Атриталем оставили на его душе шрам, а Виктор был живым напоминанием о том сражении. Так что послать меня поговорить о столь важных вещах — правильный и здравый выбор.

Вот только ждало и меня, и Виктора полное разочарование. Петер был уверен, что ни словом, ни звуком не упоминал свои боевые молитвы.

— Миледи! — возмутился препозитор, когда я пришла в храм и задала ему прямой вопрос. — Я даже отцу и матушке не рассказывал об этом! Утаил от родителей! Как же я мог проболтаться о чем-то подобном какому-то заморскому еретику⁈

Возмущение толстого жреца было столь велико, что продолжать расспросы я не стала. Поговорила еще минут пять о делах надела, о том, что жрецу придется сделать запас вина и хлеба для служб в будущем, а после — удалилась обратно в замок.

Всю следующую неделю мы с Виктором посвятили допросам — именно так выглядел поименный вызов на беседу всех, кто знал о событиях под Атриталем — чтобы попытаться выяснить, кто общался с Фарниром и откуда он мог узнать тайну Петера-сакратора. Но чем больше мы общались с дружинниками и работниками замка, тем больше убеждались в том, что узнать иностранцу тайну нашего жреца было просто неоткуда.

Я бы даже сказала, что Фарнир был удивительно нелюдим: ученый почти ни с кем никогда и не разговаривал, кроме меня, Виктора и Петера. Так, перебрасывался парой слов, а те из дружинников, которые не сопровождали нас в столицу, даже толком не понимали, о ком идет речь. Словно этот мужчина и не жил уже два месяца при трактире в самом центре Херцкальта.

При всём при этом Виктор продолжал видеться с ученым почти ежедневно, так как они оба работали над новой машиной, которую придумал мой супруг.

По этой причине часть обязанностей Виктора легла на мои плечи. Я стала отвечать за поставки зерна на мельницу и приемку грузов, подписывала вексели купцов, расплачивалась за продукты для замковой кухни, хотя не пристало жене касаться денег, когда в доме находился ее супруг. Я бы могла так поступать, если бы Виктор был в походе, но не когда лорд Херцкальта находился в городе.

В итоге я не выдержала и как-то поутру все же высказала то, что давно было на уме. Да и момент для разговора был подходящий, мы как раз закончили с очередными записями в учетную книгу.

— Виктор, — начала я, осторожно откладывая в сторону железное перо. — А ты не думал, что теряешь время? Муки прибыло уже полторы сотни мешков. Комнату для сушки ты уже сделал, очаги поставил, дров и угля запасы имеются… Я могу поговорить с Сигрид и она начнет готовку…

Муж оторвался от документов и внимательно посмотрел на меня.

— Думаешь, оно того стоит? Ручной труд? — спросил Виктор.

— Если ты планируешь переработать несколько тысяч мешков муки в сухой лаган, то надо начинать уже сейчас, пока мельница не встала колом, — ответила я. — Мука лежит намного хуже, чем зерно, ты сам это знаешь. Тем более по весне. Несколько месяцев, и мы начнем терять хлеб. А успеет ли твоя машина переработать столько теста? Да и его же еще требуется замесить, а потом и высушить… Раскатка и нарезка лишь один из этапов.

Эти мои слова стали для Виктора буквально откровением. Барон Гросс вылупил на меня глаза, будто бы впервые увидел, а после пробормотал под нос несколько слов на сорогском, которых я никогда ранее от него не слышала.

— Прости, что ты сказал? — уточнила я.

— Я сказал, что у тебя тупой муж, — ответил Виктор. — Я слишком зациклился на одном-единственном деле и…

— Ты все сделал правильно, — перебила я Виктора. — Сушка лагана самый сложный этап, но я говорю о том, что и мне как хозяйке нужно подготовиться. Это ты живешь с обученной дружиной под рукой, у тебя всегда есть две дюжины человек, которые готовы и за меч взяться, и в поход отправиться, и дров наколоть или мельницу помочь построить, если ты прикажешь. А какое у меня хозяйство? Повариха, три кухарки и пяток слуг, которые поддерживают чистоту и носят воду. Причем для тебя чайник по вечерам кипятит или Грегор, или Эрик! Или же я ставлю его на угли прямо в спальне…

— И сколько это времени займет? — спросил Виктор. — Сбор людей.

Я откинулась на спинку рабочего кресла и принялась считать в уме.

— Чтобы к середине лета, когда