но боитесь в ней жить. Бо́льшая часть суда молчит, вы — смотрите. Но не действуете. Потому что боитесь.

Он медленно повернулся. Глаза тускло блестели.

— Я не боюсь. Я... осторожен. Вы не понимаете, Коваленко. Тут одно неверное слово — и тебя нет.

Анна выпрямилась.

— А я боюсь молчать. Потому что тогда — меня тоже нет.

Он подошёл к столу, облокотился. Рисунок дрогнул под его рукой.

— Вы… не отсюда.

— Нет. И вы это чувствуете.

Он не ответил. Только опустил взгляд — на детский рисунок.

— Артём спросил вчера, почему папа всё время молчит, — тихо сказал он. — Ему семь. А я не нашёл, что сказать.

Анна не выдержала — села на край стула, не глядя.

— Потому что вы боитесь, что он однажды вас спросит: «А почему ты не сделал?».

Он выдохнул, как после удара.

— Вы похожи на мою жену. Когда спорите. Елена никогда не боялась судей. Я... любил это в ней.

Она посмотрела на него, медленно. «Ты завидуешь, Михаил. Но не из злобы. Из боли».

— Вы могли бы сделать гораздо больше, — сказала она мягко. — Но вы выбрали быть судьёй, который смотрит. Я — адвокат. Я говорю. Даже когда это больно.

Он опустился на стул.

— Вас всё равно сломают.

Анна встала, застёгивая сумку.

— Может быть. Но не вы.

Михаил молчал.

Тишина снова вернулась — и только карандашная детская линия солнца, кривое, но упрямое, освещало эту сцену.

Ветер с Волги хлестал в лицо, забираясь под воротник. Камни под ногами были скользкие и холодные — как нерешённые вопросы. Тусклый фонарь под мостом едва освещал землю, превращая тени в мутные фигуры. Анна шла быстро, сумка висела на плече, тяжёлые часы внутри глухо ударялись о бок.

Григорий ждал в тени. Кожанка тёмная, промокшая у воротника, руки в карманах, взгляд напряжённый.

— Ты выбрала не то болото, — сказал он без приветствия. — И разбудила тех, кто десятилетиями молчал.

Анна остановилась, глядя на реку. Волга шумела, как сотня голосов, непонятных и древних.

— Конкретно, Гриша. Что происходит?

Он вытащил сигарету, но не закурил. Ветер мешал.

— Петров — это был камень в окно. Его оправдание взбесило не только Соколова. Все, кто работал с ним в тени, теперь шепчутся. У тебя появился запах власти. А значит — ты угроза.

— Я его не спасала ради криминала.

— Но он всё равно пошёл к своим. И теперь другие думают, что ты можешь вытащить любого. Или — наоборот, не вытащить. Понимаешь, что это значит?

Анна сжала лямку сумки.

— Я разворошила осиное гнездо.

— Именно. А осы — ядовитые.

Вдали по мосту прошёл силуэт. Мужчина в сером пальто. Мгновение — и он исчез. Григорий оглянулся.

— Мы не одни. Шаг влево — и тебя сольют в лужу под видом хулигана. Здесь это быстро.

— Я знаю, на что иду.

— Да не знаешь ты. Тут другие правила. Тут тебя либо уважают, либо топят. И ты уже в их списках. Слышала, кто вчера заходил к Соколову? Борисенко. А он не заходит без причины.

Анна отвела взгляд.

«Им всё равно, кого я спасаю. Для них я — пешка, выбившая фигуру. Значит, мешаю».

— Но ты всё равно продолжишь, — сказал Григорий. — Видно по глазам. Упрямая ты, Коваленко.

— У меня есть дела. Настоящие. Люди, которые сядут, если я остановлюсь. Я спасаю тех, кого не за что сажают. Не бандитов. Не барыг. Людей.

Он замолчал. Волга шумела, как будто слушала. Анна глянула на Григория.

— Если надо — я буду платить. Но я не остановлюсь.

— Цена растёт, — тихо сказал он.

— Я заплачу.

Он кивнул. Бросил сигарету под ноги и придавил ботинком.

— Тогда слушай. У Соколова есть новые протоколы по делу диссидента из Тутаева. Шито белыми нитками. Если вытащишь этого — в криминале окончательно сойдут с ума.

— А ты?

Он усмехнулся.

— А я? Я просто передаю. У меня свои счета. Но пока ты полезна — живи.

Анна кивнула. Снова взглянула на реку. Ветер вырывал волосы из-под платка. Холодно. Темно. Но внутри — ясно.

«Я не из этой эпохи, но эти люди — мои. Я буду говорить. Пусть даже в одиночку».

Силуэт в пальто появился снова — на другом берегу. Но теперь Анна не отвела взгляда. Только сжала ремешок сумки и пошла вперёд. Прямо в темноту.

Глава 10: Маски честности

Утро в коммуналке начиналось с влажного скрипа сапог по коридору и шепота за стенкой. Чайник на общей кухне завыл ещё в шесть, но Анна осталась в комнате. За столом у окна, в вязаном сером свитере, она согревала ладони о кружку с заменителем кофе и вчитывалась в пожелтевшие листы.

Папка с надписью «Добровольский Алексей Сергеевич, ст. 70 УК РСФСР» лежала перед ней. Подозрения в антисоветской агитации: статья в «Фениксе-66», рукописи, найденные при обыске, и — главное — якобы «контакты с представителями НТС». Тексты в папке пахли архивацией и страхом, шрифт на машинке был кривоват, кое-где виднелись правки ручкой.

«Рукопись без подписи, обыск без понятых, свидетельские показания от человека, которого никто не видел…».

Анна отложила лист, потянулась, вдохнув запах бумаги и холода. Комната не отапливалась с вечера, и даже чай не помогал. Под ногами, под кривой доской у стены, скрывался её тайник. Там — часы с гравировкой «Я.Г.», блокнот с настоящими заметками и список людей, чьи дела она мечтала открыть. Она не доставала его — шум в коридоре уже тревожил.

Стук по батарее в соседней комнате, кто-то чихнул, потом снова шёпот. Анна приглушила лампу и снова наклонилась над листами. Показания, протоколы, сухая терминология.

— Враги народа... — пробормотала она вслух и хмыкнула. — Ишь ты, сколько врагов, а страна стоит.

«Где доказательства? Где хоть один факт, кроме слов оперативника, которого никто в лицо не видел?».

Сквозь окно донёсся далёкий звон трамвая. Ярославль просыпался медленно, серо, вязко. Она зажала виски. Пульсация за глазами была от недосыпа.

«Спасаю диссидентов, но плачу криминалом — где тут честность?».

Она встала и подошла к комоду. Выдвинула ящик. Под бельём — тряпичный кошелёк. Монеты, две десятки, и сложенная записка.

— В восемь на углу Красной и Свердлова. Гриша.

Решение уже созрело. Без допроса Добровольского — слепой