тебя есть что терять.

Анна скользнула взглядом по его лицу.

— Ты сказал, что мне теперь должен. Это так звучало… щедро.

— А ты думала, бесплатные услуги у меня бывают? — Григорий кивнул на конверт. — Вот за это ты мне теперь два шага должна.

— Какие?

— Пока не решил. Но напомню.

Она медленно кивнула.

«Как в карточной игре с шулером: ты выигрываешь раунд — он весь стол».

Свет фонаря качнулся от ветра, отражаясь в глади воды. Где-то на противоположном берегу гавкала собака. Григорий шагнул назад, зябко передёрнув плечами.

— Ещё одно, Анна. Этот Соколов… он нюхом чует угрозу. Если увидит тебя с бумагами — сгорит всё. Он своих чистит по-тихому, ещё до прокуратуры.

— Я справлюсь.

— Ты уже справилась. Петров снова у рынка, в наглую. Ты его вытащила — он даже спасибо не сказал.

— Я не за спасибо.

— Не обманывай себя, — бросил он через плечо и исчез в темноте.

Анна осталась у кромки воды. Она держала конверт, как держат хрупкое стекло: с трепетом и осторожностью.

«Теперь я плачу криминалу за правду. Компромат вместо закона. Лояльность вместо процедуры. Это уже не юриспруденция. Это игра».

Словно в ответ на мысль, в глубине сумки чуть дрогнуло — лёгкий холод на боку, как дыхание сквозь ткань. Часы.

Она бросила быстрый взгляд через плечо — пусто.

Анна шагнула прочь от моста, прижимая конверт к груди, как нечто запретное. Впереди горел свет над лавкой, в которой торговали хлебом. Позади — Волга, ветер, и чьи-то шаги, растворяющиеся в городе.

Компромат у неё был.

И долги — тоже.

Коридор суда дышал влажной тишиной. Стены — облупленные, как память, которой не доверяют. Из-за двери в зал доносился шорох — скрип стула, шепот бабки, приглушённый кашель. Анна шла по плитке, каблуки гулко стучали, будто подтверждая: она здесь, она и вправду идёт этим коридором, в этом времени, в этом теле.

Папка прижата к груди — новая защита, новое дело, и старое напряжение между лопатками. Часы в сумке молчали, но вес их, как груз, был слишком узнаваемым. Её взгляд вынырнул из себя и тут же натолкнулся на него.

Соколов стоял у окна, в пол-оборота, будто в кино. Пальцы быстро что-то выводили в блокноте — короткие штрихи, как удары.

Он посмотрел на неё, будто знал, когда именно повернуть голову. Улыбка на лице была точёной, как зубы у змеи.

— Доброе утро, товарищ адвокат, — сказал он так, что мороз пробежал по шее.

— Утро как утро, — бросила она и пошла мимо.

— Стой.

Голос был негромким, но коридор немедленно сжался, как горло после крепкого спирта. Анна остановилась.

— У тебя стиль, — сказал Соколов, медленно подходя, блокнот в руке. — Споришь, виляешь, пачкуешь бумагу цитатами. Думаешь, если зачитывать УПК с выражением, судья не заметит грязь под ногтями?

— Мне казалось, в советском суде всё решают факты.

Он остановился так близко, что она почувствовала запах его одеколона — резкий, советский, дешевый, с оттенком нафталина и угрозы.

— Я знаю, где ты берёшь свои чудесные сведения. Кто тебе шепчет, кто бумажки приносит, кто за это платит. Знаю всё.

Анна стояла с прямой спиной.

— Если знаете — докажите. А если не можете — пропустите. Мне в зал.

Соколов ухмыльнулся.

— Думаешь, судья Орлов тебя прикроет? Он — вдовец с больной совестью. А ты — новая тема для КГБ. И хорошая, адвокатша. Очень хорошая.

— Это угроза?

— Это предисловие. Продолжение будет — если ты не свернёшь.

Он коснулся указательным пальцем её папки, будто помечая цель.

— Этот твой Сивков — тоже не святой. И если мне захочется, я сделаю из него врага народа. А из тебя — его защитницу. Ты хоть понимаешь, чем это пахнет?

— Пахнет тем, что вы нервничаете.

Он отступил на шаг. Всё ещё улыбался.

— И всё-таки, я бы советовал тебе... отдохнуть. До Нового года. Лучше — подальше от дел. Пока ноги

сами ходят.

Анна молчала.

Он развернулся и пошёл в другую сторону, строча в блокноте.

Коридор снова стал длинным и тусклым. Она вдохнула, тяжело, и пошла дальше. Пальцы дрожали.

«Он знает. Он почти уверен. Но он — не приговор. Компромат у меня. Это моя территория».

Шаг за шагом, холод по спине сменялся решимостью. Сцена была сыграна. Теперь — партия.

Кабинет встретил её запахом старой бумаги и простуженного дерева. Под потолком едва жужжала лампа, отбрасывая бледный круг света на стол Михаила. На краю — рисунок: человечки с палками вместо рук, солнце над домом, неровная надпись «Папа, я и мама». Углу бумаги не хватало — кто-то выдрал из тетради.

Михаил сидел за столом без мантии, в сером свитере. Его руки были сцеплены, как в молитве. Он не поднялся.

— Проходите, Коваленко.

Анна вошла, сумку сжала сильнее, пока ремешок не врезался в ладонь.

— Вызывали — я пришла.

— Закройте дверь.

Она захлопнула дверь, не оборачиваясь. В кабинете стало глухо. Даже улица исчезла. Только лампа и запахи — пыль, кожа, детские карандаши.

— Мне доложили, — начал он. — Что в деле Сивкова вы опираетесь не только на документы. Слишком... осведомлённо.

Анна подняла бровь.

— Простите, вы сейчас обвиняете меня или завидуете?

Он резко поднял взгляд. В голосе — чуть дрожи:

— Я пытаюсь понять. Это суд, Коваленко, не театр. Здесь нельзя строить защиту на слухах, на... каких-то... источниках.

— На источниках, которые подтверждаются документами. Или вы сомневаетесь в протоколах, которые вчера сами приобщили?

Он встал. Подошёл к окну. Плечи напряжённые, как струны. Голос ниже:

— Я знаю, что Соколов вас прижал.

— Он пытался. Он думает, что у него есть козыри. Но это он под подозрением, а не я.

— Вы ходите по краю, — сказал Михаил, не оборачиваясь. — Это опасно. Вы не из системы. Вы — вне её. И если она решит, что вы угроза...

— А вы что? — Анна шагнула ближе. — Вы — часть системы,