сырой, пахло варёной картошкой, углём и старым деревом. Громкоговоритель, закреплённый на столбе, потрескивал, а потом заговорил — бодро и с нажимом:

— …каждый трудящийся должен внести свой вклад в укрепление социалистической законности!

Анна передёрнула плечами и затянула платок туже.

«И в каждый овощ — вклад. Тут даже лук смотрит осуждающе».

Лужи у лотков были похожи на болотца — мутные, с капающими в них обрывками картофельной шелухи и обмякшей капустой. Она лавировала между ящиками и самодельными прилавками, прижимая к себе сумку. Внутри — свёрнутая в тряпицу губная помада «Ландыш».

— Подходите, девочки, свежая морковка! — Выкрикнула женщина с заломленным набекрень платком, обмахивая рукой подмороженный товар. — Сегодня сладкая, как пирожное!

— Да что ты врёшь, Галька, она ж деревянная! — Ответила соседка через проход, без улыбки.

Анна шла дальше. Её взгляд выхватил Григория — знакомого торговца с короткой щетиной, в бушлате и резиновых сапогах. Он стоял у лотка с консервами, чаем и банками с жёлтой этикеткой, на которых значилось «Каша перловая».

— Здорово, барышня, — негромко сказал он, когда она подошла. — Что принесли?

— Косметику. Помада, почти не тронутая. Западная, — она раскрыла тряпицу на секунду.

Григорий покосился по сторонам и кивнул.

— Покажи.

Анна вытащила серебристый футляр, слегка потёртый, но с чёткими буквами. Григорий взвесил его в руке, приподнял бровь.

— Это тебе не «Красная Москва», ага… — он сунул футляр за ящик. — За это дам банку сгущёнки и две пачки чаю.

— Слишком щедро.

— Щедро? У меня тёща таких три ищет уже месяц. Мне мир дома дороже.

Анна кивнула.

— Тогда договорились.

Он переложил банки и чай в коричневый бумажный пакет и протянул ей. Анна спрятала его в сумку, проверяя, чтобы замок защёлкнулся.

Позади прошла женщина с зелёной авоськой и шепнула на ходу кому-то:

— …двух на Арсенальной забрали. За бумажки. Стихи какие-то…

— Тише ты, — ответил ей кто-то, быстро оглянувшись. — Не называй улицу.

Анна замерла.

«Это про них. Про вчера. Значит, не просто паранойя».

— Слыхали? — Негромко спросила она у Григория.

— Я тут глухой, — он даже не посмотрел на неё. — И тебе советую. Сгущёнка сладкая, но не стоит срока.

Она снова кивнула. Пальцы дрожали, хотя дыхание было ровным. Из угла зрения мелькнула фигура — мужчина в сером пальто с тёмной фуражкой. Он стоял, будто выбирая капусту, но взгляд то и дело скользил по людям.

«Он уже был на том вечере. Или похож. Господи, как же всё плотно здесь завязано…».

Анна отступила на шаг от лотка.

— Ладно, пойду. Спасибо.

— За что? — Григорий уже отвернулся, вытирая лоток тряпкой. — Мы ж не торговали.

— Поняла. Удачи.

Она пошла обратно по ряду, чувствуя, как взгляд мужчины будто тянется за ней. Трамвай за сквером загудел, громко и долго.

Анна свернула за ящики с репой и ускорила шаг. Сумка прижата к телу. Лужа хлюпнула под подошвой.

«Надо прятать всё. Всё, что может вызвать вопросы. Завтра утром — найду место».

Она не оглянулась. Но внутренне знала — за ней смотрят.

Комната в коммуналке дышала стужей и нафталином. Лампа под потолком гудела тихо, выдавая тусклый желтоватый свет, который делал обои еще более облезлыми, чем они были на самом деле. Под оконной рамой дуло — заделанный ватой проём всё равно выпускал зимний воздух внутрь. Где-то за стеной кашлял сосед, а в коридоре поскрипывал паркет.

Анна стояла на коленях посреди комнаты, пальцами нащупывая нужную половицу. Тонкая деревянная щепка отломилась, когда она поддела её ножницами — ножа в доме не держали. Под половицей — пустота. Пыльная, пахнущая землёй и старой известкой.

Она развернула тряпицу: часы с гравировкой, обрывки бумаги с заметками, свернутый список имён. Сердце билось громче, чем лампа гудела.

— Ну давай, — пробормотала она. — Работай, тайник времён развитого социализма.

Шорох за стеной. Голос Лидии — полушёпот, но чёткий:

— Я говорю, тихо она. Работает, видно. Типичная такая — нелюдимая. Не пьёт и не шумит.

Анна замерла. Заметки в руках. Лидия продолжала:

— У меня таких две соседки было. Умные, а потом — хлоп — и нету. Или сами съехали, или…

Вторая соседка отозвалась с гортанным смешком, а потом — тишина.

Анна быстро свернула бумажки, вложила внутрь часов, замотала всё в носовой платок и уложила в пустоту под половица. Сверху — ровно настеленный кусок старой газеты, для маскировки.

Она медленно встала, покачнулась и села за стол. На столе — «Советское право» в бледной обложке, рядом — блокнот с синим карандашом. Пальцы дрожали от холода, но она принялась листать книгу.

Глава: «О контрреволюционных преступлениях». Статьи — сухие, с номерами, с отсылками к Конституции и Указам Президиума Верховного Совета СССР. Она делала пометки.

«Статья 70: антисоветская агитация. Формулировка — резиновая. Под неё можно подогнать даже взгляд не туда».

В блокноте вырастала надпись: «Справедливость здесь — партийная директива. И всё». Подчёркнуто. Цинично.

Анна хмыкнула. Листала дальше. Статья 190-1. «Распространение заведомо ложных измышлений…». Она записала: «А правда — это то, что в «Правде» напечатано». Рядом — грубый набросок схемы, куда можно спрятать записи в сапоге, если тайник вскроют.

Щелчок — лампа моргнула. Анна вздрогнула, подскочила к двери и прикрыла её плотнее. Потом вернулась к столу и снова села, откинувшись на спинку деревянного стула.

Она вытащила из сумки лист — список с делами, которые вела. Перечёркнутые, неактуальные, но память держала имена. На одном — круг: Петров, 43 года, агитация, листовки.

«Если бы я его защищала… могла бы. Хоть как-то. А теперь — просто статистика. Пункт в отчёте. Или донос в чьей-то папке».

В окно постучал ветер, загремела форточка. За стеной послышалось шуршание — Лидия снова ходила по комнате в тапках, что хлюпали, как мокрая вата.

Анна закрыла книгу, спрятала блокнот в карман кофты, выдохнула.

«В 2005-м я прятала документы в облаке. А теперь — под половицы. Назад, в каменный век. В век контроля».

Она встала, прошла к тайнику, придавила половицу каблуком. Всё ровно. Ни щели, ни скрипа.

На кухне кто-то включил радио. Стихла реклама муки, зазвучал голос диктора:

— В соответствии с решениями Пленума, борьба с идеологическими диверсиями должна вестись на всех уровнях…

Анна зажала уши на секунду. Потом улыбнулась, чуть горько, но искренне.

— Решения Пленума — моё новое УПК. Ну ничего… выучу.

Она потушила лампу.