И странной.

Она ответила без тени улыбки:

— Странной — потому что не по шаблону?

— Потому что профессиональной. А это в наше время — уже подозрительно.

За окном стукнуло: мимо прошёл трамвай. Тени на стене дрогнули.

Анна кивнула.

— Знаете, в другой жизни я бы, возможно, не пошла защищать Петрова. Но теперь — иначе нельзя.

Он не спросил, что она имела в виду. Только опустил глаза на бумаги.

— Я не против ваших методов, — сказал он наконец. — Но хочу предупредить: здесь любое нарушение привычного вызывает реакцию. Иногда не от закона — от людей.

— Я поняла.

Он встал. Подошёл к шкафу, достал папку.

— Новое дело. Если согласитесь. Молодой парень, библиотекарь. Нашли у него с машинкой стихи. Опять 190-я.

Он положил папку перед ней.

— Вы ведь к литературе неравнодушны?

— Неравнодушна.

Анна взяла папку.

— Как зовут мальчика? — Вдруг спросила она, не глядя на Михаила.

— Артём.

Она подняла глаза.

— Хорошее имя.

Он улыбнулся — коротко, немного растерянно.

— Спасибо.

Анна встала.

— Спасибо за доверие.

Он не ответил. Только кивнул, снова проводив взглядом до двери.

Уже выходя, она услышала за спиной тихое:

— Если что-то понадобится… для работы, я могу помочь.

Она обернулась:

— Только не говорите это вслух в коридоре. А то подумают, что вы либерал.

Он усмехнулся, и это было — впервые — по-настоящему живо.

Анна вышла в коридор, придерживая папку и сжимая ремешок сумки.

«Он не просто судья. У него рана. И у меня — тоже. Просто она глубже, и кровоточит тише».

Тихая ночь декабря легла на город, как ватное одеяло — плотное, холодное и глухое. Комната Анны погружалась в полумрак: единственным источником света была настольная лампа с мутным абажуром, отбрасывающая тёплый круг на стол, и в нём — они. Часы.

Старомодные, с выпуклым стеклом и гравировкой «Я.Г.», они лежали в самом центре — почти как обвинение.

Анна сидела с прямой спиной, плечи обёрнуты в вязаную кофту. Локти — на краю стола, ладони сцеплены. Перед ней, в тихом, едва заметном пульсе, часы излучали тусклый голубой свет.

«Не от батарейки. Не от жары. Не от лампы. А от чего, тогда?».

Она обвела взглядом комнату. Обои отклеивались по швам, от окна тянуло ледяным. Под половицей — тайник. В углу кровати — сложенный плед и книжка по УПК. Всё обычное. Всё земное. Кроме этого свечения.

«Они светятся, когда я думаю об Артёме… Это не совпадение».

Она вновь позволила себе воспоминание. Артём — с выцветшего рисунка. Красный галстук, слишком большой рот и неуклюже нарисованные руки, как у всех детей. Но в глазах Михаила, когда он показывал картинку, было то, что обжигало: любовь и потеря.

И в этот момент — вспышка. Не яркая, но отчётливая. Часы дрогнули, будто их стекло вздохнуло. Свет стал чуть насыщеннее.

— Ну конечно, — прошептала Анна, почти шевеля губами.

Половица под ногой скрипнула. Она застыла, прислушалась.

Из-за двери — голос Лидии, приглушённый:

— ...поздно уже, Ирина, не топай ты так, у нас и так полы как в клубе...

Анна медленно поднялась, подошла к двери, проверила замок. Закрыто. Засов — на месте.

Вернувшись, села на корточки, подняла половицу. Тайник пуст — только обёртка от «Космоса», старый блокнот с записями и обёрнутые в ткань деньги от Петрова.

Она аккуратно взяла часы двумя пальцами, как хирург берет инструмент, и опустила их в тайник.

«Если они реагируют на мысль… значит, механизм считывает что-то изнутри. Или — кого».

Щелчок пола показался ей слишком громким. Она села обратно. Света от лампы было достаточно, чтобы прочитать, но едва ли — чтобы почувствовать тепло.

Анна достала карандаш, открыла блокнот и на последней странице написала:

«Светятся при мыслях об Артёме. Не реагируют на Петрова, деньги, дело. Возможно: отклик на связь, привязанность или...».

Она замерла.

«...или на то, чего у меня никогда не было».

На улице пронёсся трамвай. Стекло дрогнуло.

Анна отложила карандаш и сжала виски.

«Я их больше не оставлю просто так. Надо найти схему, принцип. Что связывает ребёнка судьи, часы Галанскова и мою чёртову психику».

В коридоре снова послышался скрип шагов. Голоса не было. Только тень прошла под щелью двери.

Анна встала, подошла к выключателю, щёлкнула. Лампа погасла.

В темноте комната стала другой: тихой, но не пустой.

Из-под пола, из тайника, продолжал пробиваться слабый голубой свет. Как знак. Как вопрос. Как начало.

Ветер с Волги бил в лицо остро, как иглы. Анна стояла у кромки воды, чуть выше ледяных камней, где вода билась о бетон. Рука в варежке сжимала ремешок сумки — там, в потайном кармане, лежали часы. Она чувствовала их вес — не физически, а словно внутри: холодный, сдержанный, нарастающий.

Мост, под которым она стояла, отбрасывал длинную тень, будто специально созданную для таких встреч. Лёгкий свет фонаря позади давал лишь полутон — этого хватало, чтобы разглядеть фигуру, идущую вдоль перил.

Григорий появился из темноты так, как и положено человеку, торгующему тишиной: без шагов, без слов, с пустыми руками. Только у пояса под курткой оттопыривался пакет.

— Ты одна? — Тихо спросил он, обернувшись на пустую набережную.

— А что, ты ждал с оркестром?

Он хмыкнул, приблизился вплотную, запах у него был резкий — табак, сырость, немного мела.

— Держи, — он сунул ей в руку серый бумажный конверт, шершавый, как газета.

Анна взглянула на него, потом на конверт. Бумаги внутри были плотные, аккуратно сложены.

— Это всё?

— По Соколову — всё, что ты просила. Взял у его бывшего — сам не ожидал, что тот такой разговорчивый. Есть фамилии, суммы, даже пара расписок с намёками.

— С доказательством?

— Да какие у вас тут доказательства, адвокат, — Григорий фыркнул. — Тут слово — уже приговор. А бумага… бумага — это угроза. Этого хватит, чтоб он подумал, что у