Комната утонула в темноте. Только за окном, из-за дальнего фонаря, падала тусклая полоса света на край стола — на обложку книги, где чёрным по жёлтому значилось: «Советское право».

Глава 9: Тень сына

Утро начиналось с сырости. На подоконнике собирался иней, и даже под двумя кофтами Анна чувствовала, как стынет кожа. Комната пахла пылью, керосином и мокрыми тряпками — соседка Лидия с вечера мыла полы и не выжала тряпку до конца. Под столом скрипела половица, в которой хранился тайник. Сейчас она сидела, прижав локти к телу, над пачкой слегка измятых, но свежих советских рублей. Слева от денег лежала папка — новое дело.

«Спасла человека — и что дальше? Он снова торгует под полой, будто не было суда, присяжных, речи защиты. Оправдали — значит, можно дальше?».

На пачке было шестьсот рублей. Ничего криминального, на бумаге — гонорар. На деле — грязные деньги, о которых уже знали на рынке.

— Угу, Коваленко, видали мы таких… — пробормотал кто-то вчера в коридоре, когда она вышла за водой. — С Петровым водится, не иначе.

Сейчас эта фраза звенела в голове громче, чем трамвай за окном.

Скрип двери — в коридоре показалась тень. Вера Павловна, закутавшись в свой фланелевый халат, прошла мимо, глядя исподлобья. Ни слова. Просто посмотрела — и ушла.

Анна вернулась к столу, переложила деньги в конверт.

— Шестисот не хватит, — пробормотала она, глядя на сумму как на компромат. — Подкупить стенографистку, отдать юристу в прокуратуре — и ещё на питание троим в камере. Всё впритык.

Она открыла папку: дело о распространении самиздата. Подпольная типография в подвале хлебозавода. Трое подсудимых, один несовершеннолетний. Статья 190-1. До трёх лет лагерей. За стихи. За бумагу.

— За бумагу, мать вашу, — Анна откинулась на спинку стула и провела ладонью по лицу.

За стеной зазвучал голос Лидии:

— Да я тебе говорю, у неё и обувь кожаная. А это всё откуда, в очереди ж не стояла. Деньги есть, видно…

Анна наклонилась к половице, проверила, не вылез ли край газеты. Всё было на месте. Часы «Я.Г.» в глубине, рядом — записи и кусок ваты, на случай если придётся всё заткнуть.

В дверь тихо постучали. Она вздрогнула.

— Кто?

— Это я, Григорий, — голос был глуховатый, как будто он говорил сквозь воротник.

Анна приоткрыла.

— Что-то случилось?

— Только слух. Но серьёзный. Петров… — он понизил голос, оглянулся. — С жуликами снова водится. Шеф на рынке сказал: сдаёт краденое с вагонов. Через склад. Всё как до суда.

Анна молчала.

— Не сочти, что доношу. Просто подумал — ты ж его вытянула. Может, обидно будет.

— Обидно, — спокойно ответила она и закрыла дверь.

Она села за стол. Смотрела на конверт.

«Я защищала его по закону. Не врала, не подделывала. Всё в рамках. Он — взрослый человек. Но я знаю, что натворит снова. И всё равно брала деньги. Значит, кто я?».

Она снова раскрыла папку. Списки свидетелей, копии протоколов, фотографии распечаток. Почерк — разный. Значит, печатали вперемешку. Ошибка. На этом и будут давить.

Анна сделала пометку: «Вывести несовершеннолетнего из группы. Давить на судью, сославшись на его прошлые приговоры. Потенциально — подкуп».

Положила ручку. Снова посмотрела на конверт.

«А эти деньги — ключ к свободе для троих. Или инструмент для следующего хищения. В зависимости от того, в чьих руках».

Она встала. Подошла к тайнику. Открыла. Уложила конверт рядом с часами. Закрыла. Наступила каблуком.

С улицы донёсся звон трамвая. Свет от окна скользнул по полу.

Анна вернулась к столу, взяла дело.

— Буду работать. Хватит рефлексировать, — сказала она вслух.

Она раскрыла папку и начала читать. Строчка за строчкой. С холодным вниманием и чуждым этому времени цинизмом, выточенным в другой эпохе, где справедливость уже давно стала условной.

Кабинет судьи Михаила Орлова находился в дальнем углу коридора, где тишина становилась вязкой, как клейстер в канцелярии. В узком окне было видно только серое небо и угол крыши соседнего здания. Внутри пахло бумагой, чернилами и старым клеем — библиотечным спокойствием, натянутым поверх десятилетий решений.

Анна вошла, постучав один раз.

— Проходите, — тихо сказал Михаил.

Он сидел без мантии, в рубашке, рукава аккуратно закатаны. На столе — кипа дел, чернильница, аккуратно сложенные очки, и рядом — детский рисунок, выцветший, с загнутым уголком.

Она не сразу обратила на него внимание — сначала взгляд скользнул по деревянным панелям стены, портрету Ленина в золочёной рамке, стулу, на который он кивнул.

— Спасибо, — сказала она и присела, удерживая сумку у колен.

— Я хотел обсудить дело Петрова, — начал он, откладывая перо. — Точнее, вашу аргументацию по поводу сомнительности состава преступления.

— Я слушаю.

Он медленно вздохнул и коснулся детского рисунка. Там была семья: мужчина, женщина с пышными волосами, и мальчик с красным галстуком, слегка не по размеру.

— Это Артём рисовал, — он сказал это так, будто объяснял, кто автор картины в галерее. — Сын.

Анна не ответила. Только взгляд задержался на рисунке.

— Ему семь, — продолжил Михаил. — В прошлом году пошёл в школу. А в садик не ходил. Жена настаивала, чтобы воспитывали дома.

Он замолчал. Потом тихо добавил:

— Её нет уже два года. Елена умерла. От саркомы.

Анна слегка сжала пальцы на ручке сумки.

«Ни одного слова не надо. Нельзя».

— Сожалею, — выговорила она после короткой паузы.

— Спасибо.

Он убрал рисунок в ящик. Движение было плавным, осторожным — будто боялся повредить что-то хрупкое.

— Ваша речь была убедительна, — вернулся он к делу. — Особенно формулировка «хищение, не повлекшее общественной опасности». Это ведь не из нашего методического пособия.

— Нет, не из вашего. — Анна чуть приподняла подбородок. — Но укладывается в рамки принципа законности.

— Согласен. Хотя коллеги из обкома могут счесть это... прогибом.

— А вы?

Он взглянул на неё пристально, но без резкости.

— А я счёл это хорошей работой.