Анна сделала шаг ближе. В комнате пахло влажной ватой, пылью от старых дел, и какой-то мужской усталостью, притушенной дисциплиной.

— А вы слишком тонкий, чтобы не понимать, почему я это делаю. И чтобы не решиться всерьёз. Вы угрожаете, но не бьёте. Почему?

Михаил не ответил сразу. Он открыл ящик, достал вторую сигарету, не зажигая.

— Я видел таких, как вы, — наконец сказал он. — Дерзкие, с огнём в глазах. А потом — или в архиве, или в психушке. Или, если везёт, замуж за прокурора и — в отпуск до пенсии.

Анна усмехнулась, откинулась на спинку стула у стены.

— Уж простите, но замуж за прокурора — точно не мой путь.

Михаил положил незажжённую сигарету на край стола.

— Я не дам вам распоясаться, Коваленко. Одно дело — форма, другое — суть. Вы слишком быстро раздвигаете границы допустимого.

— Я всего лишь использую закон. А вот вы, похоже, боитесь его последствий, — ответила Анна резко, но без крика.

Он снова посмотрел на неё — долго, чуть прищурившись. Во взгляде мелькнуло что-то почти личное, но тут же погасло.

— У вас будет ещё шанс доказать, на чьей вы стороне. И не передо мной — перед городом. Я вам это гарантирую.

Анна взяла папку, не сводя с него глаз.

— А вы, Михаил Иванович, определитесь, на чьей вы стороне. Пока вас не потащило за теми, кому вы уступаете только потому, что устали.

Она вышла первой, дверь за ней мягко захлопнулась. На лестнице было пусто, пахло половыми тряпками и пылью. Где-то наверху щёлкнула проводка, и лампа мигнула.

«Он устал. Он колеблется. И он опасен. Но не сейчас. Сейчас он просто не знает, с кем имеет дело».

Глава 8: Идеология и слежка

Зал коллегии был набит под завязку. Скрип деревянных стульев, запах затхлой бумаги и прокуренного пальто позади Анны сливались в плотную атмосферу. У стены — портрет Брежнева с прямым, тяжёлым взглядом. Из окна слышалось гудение трамвая и голос из уличного громкоговорителя:

— Товарищи! Усилим бдительность и борьбу с антисоветскими проявлениями на всех участках труда!

Анна сидела в последнем ряду. Перед ней — аккуратно разложенные листы с директивами ЦК КПСС, отпечатанные на серой, шероховатой бумаге. Типографская краска оставляла следы на пальцах.

«Какой, к чёрту, юридический семинар... Это же партийный кружок на минималках».

У трибуны стоял руководитель коллегии — пожилой мужчина с тяжёлым подбородком и бровями, словно нарисованными тушью. Он говорил, не глядя на зал, читая с листа:

— В свете последних распоряжений Центрального Комитета, адвокат обязан занимать твёрдую классовую позицию и выявлять в своих рядах попытки оправдания уголовных и антисоветских элементов.

Кто-то из первых рядов кивнул. Потом ещё один. Движение голов пошло волной, словно гимнастика в строю.

Анна убрала волосы за ухо, задержала дыхание.

— Особое внимание, — продолжал оратор. — Необходимо уделять делам, в которых прослеживается подрывная деятельность, в том числе прикрытая маской якобы "свободы слова".

— А если это действительно просто свобода слова? — Спросила Анна.

Голос был её. Её собственный. Сухой, негромкий — но в этой тишине он прозвучал, как удар.

Молчание.

Пожилой мужчина поднял глаза. Головки ручек остановились на полуслове. Кто-то повернулся. Даже Брежнев с портрета, казалось, напрягся.

— Кто это сказал? — Холодно спросил руководитель.

Анна подняла взгляд.

— Я. Коваленко.

Он прищурился. Бумага в его руке чуть задрожала.

— Молодой человек… девушка, — он поправился. — Вы, видимо, не поняли сути указания. Свобода слова, о которой вы упомянули, может быть допущена только в рамках, определённых государством.

— А если рамки ошибочны? — Отозвалась она прежде, чем смогла себя остановить.

Кто-то сзади закашлялся. Справа от неё женщина с тонким лицом плотно сжала губы.

— Вы, Коваленко, работаете у нас недавно, — произнёс руководитель, опуская листы. — Потому, вероятно, не совсем усвоили нормы политической дисциплины. Вам будет полезно изучить постановления Пленума о вреде правового формализма.

Он сделал паузу.

— И… впредь — воздержаться от подобных высказываний. В противном случае — я буду обязан вынести дисциплинарное представление.

Анна молчала. Сердце стучало в ушах.

«Глупо. Невовремя. Но чёрт возьми, какой рефлекс — защищать логику».

Слева от неё кто-то прошептал:

— Помолчи, девочка. Здесь не Москва.

Она медленно кивнула. Бумага под пальцами казалась теперь мокрой.

— Принято, — отозвалась Анна. — Больше не повторится.

Руководитель перевёл взгляд обратно в бумагу, не отвечая.

Трамвай за окном проехал с металлическим скрежетом. Громкоговоритель продолжал:

— ...и пусть каждый советский человек знает — идеологическая стойкость начинается с ответственности на рабочем месте!

Анна опустила глаза. Внутри жгло.

«Хочешь жить — молчи. Хочешь работать — слушай. Но чёрт, как же это противно».

Громкоговоритель за окном всё ещё бубнил про бдительность, но голоса в зале коллегии стали главнее. Шёпот разрастался, как плесень на стене: осторожный, липкий, клейкий. Мужчины в серых костюмах переглядывались. Женщина с косынкой, сидевшая ближе к проходу, тихо шепнула соседке, даже не сводя взгляда с Анны.

Анна сидела, глядя в директиву перед собой, как будто искала в ней спасение. Пальцы всё ещё оставляли влажные пятна на полях. Пот стекал по спине, но она не шевелилась.

Руководитель не читал дальше. Он поднял голову и, медленно отложив бумаги, обвёл взглядом зал. Густые брови сдвинулись над переносицей. Он заговорил негромко, но голос звенел в тишине сильнее любых криков.

— Такие разговоры опасны, товарищ Коваленко.

Несколько человек одновременно повернулись к ней. Кому-то не хватило такта — он повернулся с откровенным интересом, будто ждал ареста. Портрет Брежнева за трибуной теперь казался не просто оформлением — он следил. Анна впервые ощутила его взгляд физически.

— В этой коллегии, — продолжил руководитель, делая шаг от трибуны. — Не обсуждаются вопросы, которые уже решены Центральным Комитетом.

Он подошёл к краю сцены и посмотрел прямо на неё.

— Один неосторожный поворот речи — и вы рискуете подорвать доверие к себе как к защитнику. Адвокат должен быть политически зрелым. Вам это понятно?

Анна медленно кивнула. Горло пересохло, как будто в нём застряла наждачная бумага.

— Да, понятно.

Он развернулся обратно и вернулся к трибуне. Стул под ним скрипнул так резко, что кто-то в зале дёрнулся.

— Продолжаем. Чтение пункта пятого.

Шум бумаг. Кто-то закашлялся. Кресло рядом заскрипело, когда один из коллег чуть отодвинулся от Анны, будто опасаясь заразиться её