облупившимся краем. Перед ней лежала папка с аккуратной обложкой: «Петров И.В. — ст. 89 УК РСФСР (хищение металла в крупном размере)». Штамп прокуратуры, коричневые пятна на бумаге, строки машинописного текста.

«Это не развод Ивановой. Это не Галансков. Это… рынок. Торговля совестью в защитной обложке уголовного дела».

Сквозняк подул из коридора, где дверь оставалась приоткрытой. За ней слышались голоса.

— Она, говорят, и за уголовников берётся.

— У Петрова ведь хвост, ещё с той фабрики. Его ж за руку брали в шестьдесят пятом.

— Деньги ей надо. За диссидентов не платят.

Анна не отрывала взгляда от папки. Листы внутри были аккуратно прошиты, как требовала инструкция. Подписи, ссылки, даты — следы бумажной войны, в которой человек всегда выглядел лишним.

Раздался стук в дверной косяк.

— Можно, Анна Николаевна? — Заглянул Корнеев, пожилой адвокат с густыми бровями. — Там к тебе очередь уже. Но я вот… хотел спросить.

Анна подняла глаза.

— По делу Петрова?

— Да. Ты уверена? — Корнеев вошёл и сел напротив, придерживая брюки на колене. — Мужик этот… сбывал металл через цех. Рабочие молчали, пока их не припёрли. А он — завскладом. Всё оформлено. Там и бухгалтерия куплена.

— Ты думаешь, я его буду оправдывать?

— Думаю, ты умная. Но грязь пристаёт. Мы же все в одной лодке.

Анна сдвинула папку чуть ближе к себе.

— Он заплатит. Много. За консультации, за анализ дела, за подготовку к процессу. Может, даже за приговор — если повезёт.

— И что? Это теперь наш стандарт?

— Это моя работа. Пока я могу говорить с судьёй, с прокурором и с бумагами, — я работаю.

Корнеев встал, пожал плечами.

— Ладно. Просто не забывай — тут всё дольше помнят, чем в твоей Москве.

Он ушёл.

Анна осталась одна. За окном щёлкнуло — то ли от мороза, то ли кто-то уронил ведро. Громкоговоритель на площади монотонно вещал:

— В пятилетку ударно вступает Ярославская область. Планы выполнены на сто три процента…

Анна открыла папку. Фотография Ивана Петрова — круглолицый, с мешками под глазами, с равнодушием в выражении губ. Тот тип, что называет адвокатов «девочками в юбках», пока не сядет сам.

«Он мерзок. Но он — деньги. А деньги — воздух».

Она достала ручку и блокнот. Записала:

«Петров. Склад. Инвентаризация 12.09. — несостыковка на 142 кг. Смета подписана до проверки. Свидетели — 4 чел., двое дают разные показания. Запросить схемы, графики отгрузки».

Шум в коридоре нарастал — кто-то спорил у чайника. Ткань платья прилипла к спине — душно, как в архиве.

Анна встала, подошла к раковине в углу, налила воды в гранёный стакан. Металл крана обжёг ладонь.

«Ты не спасаешь мир. Ты копишь на возможность спасти одного».

Она вернулась к столу, на ходу выпрямляя осанку.

Дверь снова открылась, и секретарь заглянула.

— Анна Николаевна, Петров придёт в понедельник. Передал через водителя — заплатит наличными. Сказал: «Главное, чтоб по-тихому».

— Запиши приём на десять утра.

Секретарь кивнула.

Когда дверь закрылась, Анна присела и ещё раз посмотрела на обложку дела.

— Добро пожаловать в защиту, Иван Васильевич, — сказала она вслух. — Теперь вы моя забота.

И открыла следующий лист.

Дождь лупил по железной крыше склада с таким упорством, будто хотел пробить её до самой земли. Сырые стены покрылись плесенью, воздух был густой, холодный, словно на выдохе старого холодильника. На полу валялись пустые ящики из-под табака, а в углу — груда мешков с тканью, ещё пахнущих нафталином.

Григорий стоял у входа, прислонившись плечом к ржавой балке. Потёртая кожанка блестела от влаги. Он курил «Беломор», не торопясь.

— Опаздываешь, адвокатша, — сказал он, не оборачиваясь. — Я уж думал, передумала.

Анна вошла, крепче сжав в руке сумку. На ней было простое серое пальто, которое она с трудом достала через коллег. Под подошвами — лужи и щебёнка.

— Ты говорил: склад к обеду свободен. Вот я и к обеду. Или ты теперь часы по партийной линии сверяешь?

— Остро, — усмехнулся Григорий. — Люблю женщин с характером. Особенно когда им нужен протокол, которого в деле нет.

Он затянулся, бросил окурок в банку с дождевой водой, взял с ящика конверт и протянул.

Анна не взяла сразу. Осмотрелась. В углу на фанере лежали груды чего-то серого, металлического. Склад был и вправду не просто «заброшенный».

— Откуда он?

— Участковый Коля. Помнишь, я говорил — шурин у него в Горьком, сам мечтает мотоцикл купить. Ну вот. За мотоцикл — всё, что хочешь.

— Он точно был на обыске?

— С фотками хочешь? Там печать, дата и подпись. Прочти, прежде чем платить. Я — не лох.

Анна сняла перчатки и открыла конверт. Протокол был на сероватом листе, с пятнами от сырости. Глянцевый почерк, расстановка, строчка: «мешки в количестве 4-х — не были осмотрены ввиду отсутствия понятых».

«Вот она. Дыра в бумаге. Техническая ошибка? Или чистая подстава?».

Она подняла взгляд.

— Где эти мешки?

— Их нет, — пожал плечами Григорий. — Склад уже закрыт, дело возбуждёно, имущество изъято. А эти — уплыли. Или в милиции, или на стройке нового райкома. Но в деле их нет. А ты теперь знаешь, что они были.

Анна кивнула. Открыла сумку, достала перевязанные купюры — пятёрки, десятки, всё советское, всё с пылу с жару от Петрова. Положила рядом пачку чешских сигарет «Фильтро», завернутую в газету.

— Он знает, что я — его адвокат?

— Знает. Но думает, ты бумажки подписываешь. Не знает, что за них платят.

— И пусть не знает.

Григорий пересчитал деньги быстро, словно играл на баяне — ловко и с фырканьем.

— Хорошо. Теперь мы друзья?

— Нет. Теперь мы должники, — сказала Анна и вернула протокол в сумку. — Но ты сам выбрал цену.

Он прищурился.

— У меня будет к тебе дело через пару недель. Скажем, небольшая консультация. По поводу пропавших документов. Не откажешь?

Анна застегнула замок.

— Принеси кофе в здание коллегии — и подумаю. Считай это условием сделки.

Григорий усмехнулся.

— Ты, адвокатша, на базаре не пропала бы.

— А я и на базаре работала, — бросила она через плечо и пошла к выходу.

Из-под подошв хлюпала вода. Вышла под дождь, вдохнула холодный воздух.

«Один протокол — минус три нормы морали. Но в суде это даст лазейку. Соколов будет беситься, Михаил