потолком был жёлтым и дрожащим, словно сама она боялась остаться тут надолго.

Анна села за стол у окна — то ли по привычке, то ли в попытке отгородиться от гомона в зале. За стеклом — серый ноябрь, рыхлый снег по краям асфальта, уныло ползущий автобус. Внутри — густой гул голосов, обрывки фраз, шёпоты, стук ложек о гранёные стаканы.

На коленях — сумка. Руки сжаты на ремешке, будто в этой позе можно было сохранить контроль.

«Значит, это и есть обеденный перерыв в областном суде? У нас в Мосгорсуде хоть автомат с шоколадками стоял…».

Буфетчица — женщина с мешками под глазами и пальцами, будто вечно пахнущими луком, — стояла за прилавком, лениво перекладывая булочки с одного подноса на другой.

— Девушка, мне, пожалуйста, чай и булочку, — Анна подошла, глядя прямо, по-деловому.

— А булочку тебе какую? — Отозвалась буфетчица, не глядя. — Чёрствую или ещё черствее?

— Самую свежую, какая есть.

— Ой, барыня пожаловала… — женщина фыркнула. — Тут тебе не ресторан. Бери, что дают.

Анна скривилась, но промолчала. В ответ на протянутую монету получила мутный, как речная вода, чай и булочку, в которой, вероятно, ещё с позавчерашнего утра не было влаги.

Села обратно к окну. Осторожно отпила. Вкус был… никакой. Просто горячее. Булочка крошилась, будто из гипса. Съедобно — формально.

«Мутный чай в гранёном стакане — вот и вся гастрономия. Москва-2005, ты была избалованной тварью, и даже не знала об этом».

У соседнего стола двое адвокатов в мятых костюмах и секретарь суда с заплетёнными в косу волосами шептались, не особо стесняясь:

— Слыхал, Лариса Дмитриевна с отдела опять вызвали к следователю.

— А что?

— С сыном якшалась. Студентик. Листовки распространял. Антисоветчина.

— Дура она, если честно. В наше время — с диссидентами водиться? Ещё и в прокуратуре служить...

— Да она, говорят, сама такая же. Только тихо.

Анна сидела неподвижно, делая вид, что не слушает. Но каждое слово впитывала, как губка. «Вот тебе и кофе с коллегами. Тут за лишнее слово — в разработку. И адвокат — не спасательный круг, а просто молчун в галстуке».

Секретарь оглянулась по залу и вдруг заметила Анну.

— А вы, товарищ, новенькая?

Анна отставила стакан.

— Да. Переведена. Из Ивановской области. На подмену.

— Понятно. А то мы тут всех в лицо знаем. У нас просто девочка одна из аппарата пропала, думали, вы — вместо неё.

— Ясно, — кивнула Анна. — Пока разбираюсь, кто где сидит. Буфет — хотя бы ориентир.

Адвокат с усами фыркнул:

— Если у нас буфет — ориентир, то вся система скоро рухнет.

— Тише ты, — шикнула секретарь. — Не на кухне сидим.

Анна встала, стряхнула крошки с коленей. Чувствовала — желудок остался таким же пустым, как и до чая. Только теперь ещё и с привкусом чужих разговоров.

«Не место, не время и не еда. Привыкай, Коваленко. И рот на замке держи».

На выходе буфетчица вновь бросила взгляд — равнодушный, как взгляд кассира в советском кино.

— Булочки не понравились, что ли?

— Прекрасны. Особенно черствые, — усмехнулась Анна.

И вышла. В коридоре пахло линолеумом и пыльными пальто. Её шаги гулко отдавались от стен.

«Хорошо. В суде — так. Значит, нормальная еда будет только через чёрный ход. Кто ищет — тот найдёт».

Она сжала сумку крепче и двинулась дальше по коридору. Суд ждал. И, может, где-то рядом — кто-то, кто мог бы достать пару банок сгущёнки. Или хотя бы свежую булку.

Рынок шумел, как вокзал в час пик — гул голосов, звон весов, придавленные сквозняком обрывки газет на асфальте. Над головой покачивался плакат «Слава КПСС!», аккуратно прибитый к фонарному столбу. Лампочка под ним не горела, да и не нужно было — серый ноябрьский день сам по себе был достаточно блеклым.

Анна стояла у лотка с картошкой, сжимая сумку и стараясь не выглядеть чужой. Платок был повязан, как у всех — завязан под подбородком, а не назад, как она когда-то носила на даче. Тёплая кофта немного кололась, но хоть помогала выглядеть «своей». Перед ней женщина в ватнике пересыпала картошку из мешка в сетку, не переставая говорить:

— У Зои-то племянник в милиции, так ей вчера мясо поднесли, тушу почти. Сами несут, представляешь?

— А я чула, у той с булочной — брат в заготконторе. У неё и масло, и сыр, и всё с прилавка — в сторонку. Не для всех, — подхватила вторая.

Анна слушала, делая вид, что рассматривает картошку.

«Здесь всё решает шёпот и сигареты. Системы нет — сплошная паутина. И каждый знает, к кому и с чем подходить».

Неподалёку у угла стоял Григорий. Щурился на морозе, в пальто с потертыми локтями, курил Приму и переговаривался с мужчиной в кожанке:

— Смотри, я тебе “Беломор” отложил, как просил. А ты мне за это — пару баночек из Ногинска. По-честному.

— Завтра привезу, Гриш. А за жвачку — не обижай, ну не было вчера.

— Не было... — Григорий усмехнулся. — Да я ж знаю, у тебя с аптекарем связь. Тот сам мне говорил: ты по талонам масло получил, да отдал невестке. А мне — пусто?

Мужчина засмеялся и махнул рукой:

— Всё помнишь, адвокат... Ладно, будет тебе жвачка. С красной наклейкой даже.

Анна подошла, слегка откашлялась.

— Григорий, у меня предложение.

Он не удивился, только бросил окурок и наступил на него.

— Слушаю, барышня.

— Я вижу, как ты работаешь. Людей читаешь. Торгуешь — точно по их слабостям. Но ты иногда спешишь. Вот тот с кожанкой — врёт. Невестка у него в Костроме, не в Ярославле.

Григорий прищурился.

— Ты откуда знаешь?

— Манера речи. Он не сказал “наша булочная”, сказал “их булочная”. Значит, не здешняя. Плюс — говорил про аптекаря, как про третье лицо, но глаза на восток дернул. Там как раз здание аптеки. Нервничал.

— Ну ты... — Григорий протянул. — Психолог, что ли?

— Почти. Предлагаю — ты даёшь мне выход на продукты, а я помогаю тебе отсеивать врунов и болтунов. И обучу, как разговаривать так, чтобы собеседник сам выкладывал, что нужно.

Он покосился на толпу у лотков, задумчиво грызя губу.

— Ишь ты, барышня из Москвы. А я-то думал, ты из леса выскочила. Ладно. Попробуем. Только не слишком умничай. Тут