class="p1">Но когда она повернулась к Елене, та крепко сжала её руку.

— Спасибо. Если бы не вы… — Елена замялась. — Я бы не выдержала.

— Вы уже выдержали, — ответила Анна тихо. — Дальше — жить.

Они встали. Александр подошёл, взглянул на Анну и кивнул.

— Защита у вас получше, чем у некоторых прокуроров.

— Жаль, что не у всех.

За её спиной послышался голос Соколова — чёткий, как удар ледяной ложки о гранёный стакан.

— Коллега Коваленко. Вы, кажется, путаете юриспруденцию с фокусами.

Анна обернулась.

— Если закон даёт возможность использовать улики — я использую. Если закон запрещает — исключаю. Это не фокус. Это основа.

— Подкуп, вымогательство, давление на свидетелей — тоже часть основы?

— У вас есть основания для обвинения?

— Пока — нет. Но я слежу.

Она встретилась с его взглядом. В этих глазах не было ни ярости, ни пены на губах — только уверенность и тонкая улыбка человека, у которого много свободного времени и ещё больше связей.

— Тогда желаю вам плодотворного наблюдения, товарищ Соколов.

Он не ответил. Лишь сделал пометку в блокноте. Бумажка, как и человек, могла жить долго, особенно в его руках.

У выхода из зала Михаил на секунду задержал её взглядом. В нём не было благодарности. Только усталость и колебание, словно он уже пожалел о решении — или собирался сделать следующий шаг.

Шёпот публики за спиной не утихал, но теперь он касался её имени. Не Ивановых, не суда, не закона. Её.

Анна застегнула пуговицу пальто, выходя в холодный ноябрьский коридор.

«Здесь развод — революция. Но я её устроила. И победила».

Часы в сумке тикали. Неровно, будто комментируя происходящее.

«А ты слышал, Галансков? Сегодня ты бы улыбнулся».

Глава 6: Дефицит и тени

Утро наступило резко, как щёлк пальцами. Воздух в гастрономе на центральной улице Ярославля был густой, влажный, будто кто-то растопил старую печку и впустил внутрь не тепло, а угольную пыль. Сырая холодная влажность проникала под воротник, цеплялась к волосам, просачивалась сквозь шерсть пальто.

Анна стояла в очереди у прилавка, втиснутая между двумя женщинами — одна пахла картошкой и нафталином, другая — уксусом и мятными таблетками. Тусклый свет лампы болтался над головой, чуть подрагивая, и краска на потолке отслаивалась, как старая кожа. Громкоговоритель с улицы бодро хрипел о сборе урожая в Тамбовской области, и голос диктора звучал особенно издевательски на фоне полупустых полок и ворчания очереди.

— Эй, гражданка, вы за кем? — Спросила женщина с сеткой, в которой виднелись три одинаково скучные свёклы.

— За вами, — Анна кивнула, стараясь держать лицо спокойным.

«Интересно, в каком аду нужно было родиться, чтобы воспринимать это как норму», — подумала она, сжимая авоську.

Внутри было пусто — даже не привычный мобильник, который она бессознательно пыталась нащупать в кармане. Взамен — абсолютная бытовая беспомощность.

Очередь продвигалась медленно. Продавщица в белом халате с заломами на локтях принимала талоны с таким видом, будто лично выдавала эти продукты из собственной кладовой. Волосы у неё были собраны в сетку, губы поджаты.

— Мне бы сахар… — неуверенно произнесла Анна, когда подошла её очередь.

Продавщица даже не взглянула.

— Без талонов — ничего. Следующий!

— Подождите… Я только вчера приехала, мне не выдали...

— Я сказала — нет! — Продавщица подняла глаза. — Все с талонами стоят. Не выдумывайте.

Анна отступила, как от холодной стены. Позади уже пыхтела следующая женщина, подталкивая её локтем.

— Ты или бери хлеб, или отойди. У меня обед скоро.

— Хлеб, — коротко выдохнула Анна, чувствуя, как в груди поднимается раздражение, липкое и бессильное.

Продавщица бросила на прилавок чёрный кирпич. Он пах мукой, влажностью и чем-то металлическим.

Анна отошла в сторону, хлеб прижала к груди. В желудке — пусто, в горле — ком. За стеклом витрины висел выцветший плакат: «Труд — дело чести, доблести и геройства».

«Героизма — чтобы добыть сахар», — мысленно хмыкнула она.

У двери мужчина в сером пальто спорил с кассиршей:

— Мне обещали масло на вчера. Где масло, товарищ?

— Оно не пришло. Вам сказали — сегодня не будет.

— Мне дети завтра есть будут нечего! Что мне, снова к председателю идти?

Анна смотрела на них, как на театральную сцену. Голоса гулко отдавались под потолком. Она вдруг ясно ощутила, как из современности не осталось ничего — ни карточки банка, ни интернета, ни телефона, ни даже тупой жвачки, которую можно было жевать от нервов.

Она сжала губы, запах квашеной капусты бил в нос, и откуда-то со стороны двери донёсся мужской голос:

— Кончилось всё, граждане! До завтра не занимайте!

Очередь зашумела, раздались возмущённые выкрики.

— Да ты издеваешься, что ли?

— Я с пяти утра стою!

— Да чтоб тебе, паразит, хлебом поперёк стал!

Анна шагнула на улицу, воздух был такой же сырой, только пах теперь снегом и углём. На углу стоял мальчишка лет десяти, продавал спички. Мимо прошла пожилая женщина с санками, на которых лежал один увесистый мешок картошки. Она пристально посмотрела на Анну и скривила губы.

— Городская, что ли? Шляешься, а толком ничего не умеешь.

Анна отвернулась.

«Да, шляюсь. Только ты не знаешь, что я вообще-то — адвокат. В Москве. В 2005 году. И я выигрывала дела, которые ваши прокуроры бы не смогли даже прочитать».

Она шла по улице, и мысли вертелись вокруг одного: «Значит, сахар только по талонам. Значит, надо искать другой путь».

Мимо проехал грузовик с надписью «Молоко». Внутри, скорее всего, уже пусто.

Анна остановилась у стены, опёрлась спиной о облупленный кирпич и закрыла глаза.

«Хорошо. Хорошо. Если я проиграла первую битву — это не значит, что проиграла войну. Я найду, где достать продукты. Пусть неофициально. Пусть через чёрный рынок. Зато без талонов и этих очередей».

Открыла глаза. Прямо напротив, через дорогу, над входом в подвал, висела табличка: «Ремонт обуви». А рядом — мужик в ватнике, с золотым зубом, жевал семечки и смотрел на неё слишком уж внимательно.

Анна улыбнулась. Улыбка вышла хищной.

«Ну что, товарищ. Посотрудничаем?».

Буфет суда оказался таким, каким и должен был быть в этом городе и в этом времени: душным, шумным и безнадежно убогим. Маленькое помещение со скрипучими столами, покрытыми клеёнкой в цветах несуществующей мимозы, пахло прогорклым маслом и застарелым табаком. Свет одной-единственной лампочки под