Послышался скрип. Тихий, почти ленивый, как будто дом сам повернулся на бок. Потом — шаги в коридоре. Хлопнула дверь кухни. По полу заскользили тапки. Анна замерла. Листки под ладонью. Сумка под кроватью, чемодан под ней — тоже.

— Кто там? — Раздался в полголоса голос Лидии, глухой, раздражённый.

— Это я, Лид, — отозвался сосед Пётр. — Закурить вышел.

— А тебя кто пустил? Ты опять свою рюмку на подоконнике оставил!

— Успокойся ты, Господи. Тебе лишь бы причитать.

Шаги удалились. Тишина снова накрыла комнату, как вата. Анна сжала губы, быстро переложила листки между страниц Раздела о праве на жилище — тема актуальна, даже слишком. Поставила скрепку так, чтобы не вызывала подозрения, и закрыла книгу.

Подошла к кровати, нагнулась и потянула сумку. Из глубины чемодана достала мягкую тряпичную подкладку, под ней — отделение, где лежали вещи, которые не имели права быть в этом времени. Протёрла крышку часов от пыли пальцем. Проверила замок на чемодане. Закрутила снова.

Вернулась к столу. Взяла ручку и аккуратно подписала на форзаце книги:

Заметки по практике в Ярославском областном суде. Коваленко А.Н.

— Мало ли, кому покажется, — пробормотала она, как бы вслух.

Послышался глухой стук в трубах, потом — будто кто-то прошёл мимо двери и остановился. Анна не подошла. Стояла, глядя на ручку двери. Ни звука. Ни скрипа.

«Если придут — не узнаю. Но хоть спать не буду с доказательствами под подушкой».

Она выключила лампу, подошла к окну, приподняла уголок занавески. Фонарь всё так же освещал мокрый асфальт. Никого.

Вернулась, легла под шерстяное одеяло и накрылась до подбородка. Сердце стучало размеренно, но каждое пятое биение — сбивалось.

«Если это КГБ — они играют в долгую. Значит, и я буду».

Комната была тесной, низкой, с обоями, пожелтевшими от времени и табака. Шторы — плотные, пыльные — плотно задёрнуты. Свет — только от короткой свечи на подоконнике, облитой воском. Тени прыгали по стенам, как будто сама комната шепталась о чём-то своём. Воздух стоял душный, пахло бумагой, керосином и человеческим дыханием.

Анна сидела на табуретке в углу, стараясь казаться как можно менее заметной. На плечах — кофта, на голове — платок, завязанный так, как носили здесь. В груди — сжатый ком. Сумка была прижата к животу, ремешок перекинут через руку.

«Кажется, даже воздух здесь прошит подслушкой. Говорят шёпотом, а думают — ещё тише».

— …и всё же он сказал это вслух. На митинге. Представляешь? Не записку, не намёк, а встал и сказал: не верю больше ни в кого из них, — шептал парень с тонкими пальцами и шершавым голосом.

— Кто? — Наклонилась девушка с косой.

— Федька из Питера. Тот, что листовки про Чехословакию писал. Его же потом повязали прямо в поезде на Вологду.

— А мать его?

— Молчит. В школе уволили. В «заказниках» числится. Теперь даже в библиотеке не берут.

В центре комнаты стоял мальчишка лет двадцати, в синих вельветовых брюках и вязаном свитере. Держал в руках листы, обрезанные с краёв — чтобы не зацепиться фамилией или типографией. Читал стихи. Голос был негромкий, но чёткий, как сухой снег под ногами.

— …и в каждом слове — гудит под кожей

то, что мы вытерли из газет:

человека — в дрожжи,

в тьму,

в ответ.

Шепоток прошёл по комнате. Кто-то кивнул, кто-то сжал пальцы на колене. Анна слушала — не столько слова, сколько их силу.

«Это не просто стихи. Это отчёт. Протокол без подписи. И каждый здесь — будто подсудимый и свидетель одновременно».

Она скользнула взглядом по комнате. Десять человек. Все — молодые. Рядом — парень с книгой Феникс-66, которую держал под обложкой от Краткой истории ВКП(б). Возле двери — высокий мужчина с резкими скулами и серой тройкой. Не разговаривал, не реагировал, только разглядывал.

Анна замерла.

«Он же был у подъезда. В сером пальто, сигарета… Только шляпы нет. Или я схожу с ума? Или он везде — как заноза».

Мальчишка с листками закончил. Наступила тишина. Никто не хлопал. Просто молчали. Свеча затрещала, будто подчеркнула паузу.

— А у тебя есть? — Спросила она, обращаясь к поэту.

— У меня? — он растерялся. — Я… не знаю. Только обрывки.

— Ну так читай. Здесь свои.

Слова здесь свои прозвучали, как пароль. Анна почувствовала, как у неё сжались плечи. «Свои — это не значит безопасные. Свои — это те, кто под прицелом. Кто знает — и всё равно говорит».

Она наклонилась к соседу.

— Сколько по времени обычно?

— Минут сорок. Иногда час. Потом — расходимся поодиночке. Ты новенькая?

— Да. Случайно попала. Через Ольгу.

— Ага… Ольга привела… — он хмыкнул. — Она любит рисковать.

Анна посмотрела в сторону мужчины в углу. Он теперь смотрел прямо на неё. Лицо спокойное, даже скучающее. Но в зрачках — какая-то холодная точность.

Она наклонилась к соседу вновь:

— Кто это?

— Вроде как брат того, что с типографии. Но я его не знаю.

Сердце застучало быстрее. Она медленно поднялась, стараясь не шуметь. Обошла табуретки у стены, направилась к двери. Сквозь полумрак заметила, как мужчина тоже сдвинулся. Чуть. Почти незаметно.

Она дотянулась до пальто, накинула. Сумку — под мышку. Вышла.

На улице — пустота. Только шорох ветра и скрип проводов. Фонари — тусклые, словно уставшие сторожить. Она пошла быстро, не бегом, но с тем ритмом, который уже знал город: не задерживайся, не смотри назад, не дыши лишнего.

— Эй! — Раздался голос за спиной. — Девушка!

Анна свернула за угол. Через двор. Через арку. По лужам. Промокла, но не остановилась. Только у своего подъезда прислонилась к стене и выдохнула.

«Свобода слова — здесь как бритва. Ею нельзя ни делиться, ни пользоваться. Только прятать. Или прятаться самой».

Она достала ключ, дрожащей рукой попала в замочную скважину. Закрыла за собой дверь и прислонилась к ней лбом.

«Значит, теперь и они. Значит, я на шаг ближе. И на два — ближе к обрыву».

Глава 7: Криминальный компромисс

Утро декабря встретило Анну душной тишиной. В кабинете коллегии адвокатов пахло старой бумагой, линолеумом и чем-то табачным, впитавшимся в стены за годы разговоров и ожиданий. За распахнутым настежь окном скрипел трамвай — чуть вальяжно, словно напоминая: здесь всё движется, но медленно.

Анна сидела за письменным столом с