присутствие двух понятых или защитника. Ни того, ни другого в материалах нет. Вы нарушили процедуру?

Суд молчал. Даже Соколов не шелохнулся.

Мезенцев наконец выдохнул:

— Так сложились обстоятельства...

Анна посмотрела на Михаила. Он не моргнул, но пальцы на столе сжались.

Она обернулась к залу.

— Господин судья, мы имеем дело с процессуальными нарушениями, которые подрывают саму суть обвинения. Материалы дела, добытые в обход закона, не могут служить основанием для приговора.

Шепот в зале усилился. Добровольский поднял голову. В глазах — слабый огонёк. Анна сжала пальцы на папке, едва заметно.

«Он загнан, но я показала щель в решётке. Теперь держать её открытой — моя работа».

Михаил поднял глаза и медленно произнёс:

— Допрос завершён. Следующий свидетель — позже. Перерыв пятнадцать минут.

Анна села, не чувствуя скамьи под собой. В голове — гул крови. Но внутри разливалось нечто тихое, тёплое.

Она выиграла раунд. Цена — возможный гнев Соколова и пристальное внимание Михаила. Но это уже потом.

Сейчас — тишина и слабый запах старого лака, как в театре после удачного акта.

Стук молотка по дереву разрезал тишину, как холодный ветер — лёд на Волге.

— Заседание продолжается, — голос Михаила был спокойным, но напряжение в зале чувствовалось даже в скрипе чьей-то обуви и чуть заметных вдохах.

Анна встала. Её советское платье будто впитало напряжение утра — ткань жёстко тянулась под руками, но не мешала. На столе перед ней — аккуратно выложенные листы: копии протоколов, заметки, статья из "Феникса-66", которую якобы распространял Добровольский.

Она подняла один из листов и, взглянув в сторону Михаила, заговорила.

— Уважаемый суд, сторона защиты ходатайствует об исключении из дела показаний, полученных 15 января, в ходе допроса Добровольского Алексея Ильича.

Гул прошёлся по залу. Михаил кивнул.

— Основания?

Анна шагнула вперёд.

— Допрос был проведён без присутствия понятых, без защитника. Протокол не содержит данных о третьем лице, участвовавшем в процессе, что нарушает статью 156 УПК РСФСР. Согласно закону, такие показания не могут считаться допустимыми доказательствами.

Соколов резко поднялся.

— Это натяжка! Признание получено добровольно, подсудимый не отрицал факта связи с НТС!

Анна не отступала.

— Именно это я и хочу обсудить, товарищ прокурор. Ни в одном из документов не указано, каким образом установлена эта связь. Ни одного письма. Ни одной фотографии. Ни одного свидетеля.

Она перевернула страницу.

— Листовки — типографская печать, без подписей, без прямой идентификации. Подобные материалы распространялись на территории СССР и без участия НТС.

Соколов усмехнулся, как будто поймал её на слове.

— Вы хотите сказать, что они просто упали с неба?

Анна посмотрела на него, спокойно.

— Я говорю, что у нас нет доказательств, что они принадлежали моему подзащитному. Кроме слов, полученных с нарушением процедуры.

Михаил поднял глаза от своих бумаг.

— Давайте конкретно, Коваленко. У вас есть основания утверждать, что улики подброшены?

Анна вытянула из папки распечатанный протокол обыска.

— В деле указана дата — 12 января. Ордер на обыск выдан 13 января. Это означает, что действия были незаконными.

Снова гул, короткий, как удар сердца. Кто-то в зале ахнул. Михаил стукнул молотком.

— Порядок!

Анна сделала вдох. Глаза её горели.

— В деле Галанскова, 1967 год, также были зафиксированы подобные нарушения. Мы все помним, чем закончилось — посмертная реабилитация. Вы хотите ещё один такой случай?

Михаил чуть напрягся, но ничего не сказал. Его взгляд стал внимательнее. Соколов резко отодвинул стул.

— Вы намеренно смешиваете громкие дела, чтобы вбросить политические лозунги в суд!

— Нет, я указываю на схожесть нарушений, — чётко ответила Анна. — Дело должно рассматриваться в соответствии с УПК, а не по наитию.

Она повернулась к Михаилу.

— Я прошу суд исключить допрос от 15 января из материалов дела и признать недопустимыми любые утверждения о связях Добровольского с НТС, не подкреплённые вещественными доказательствами.

Михаил откинулся на спинку. Его пальцы сомкнулись в замок. Пауза тянулась слишком долго, чтобы быть случайной. Он смотрел на Анну — не так, как на участника процесса. Скорее, как на соперника, чей ход неожиданно оказался точным.

— Ходатайство принято к рассмотрению. Заседание отложено до завтрашнего дня.

Молоток ударил снова. Люди в зале задвигались, как вода, которую сдерживал лёд.

Анна медленно села. Её пальцы сжались на краю скамьи. Добровольский, едва заметно, кивнул — не как обвиняемый адвокату, а как человек, которому впервые за долгое время позволили надеяться.

«Я почти там. Но теперь Соколов точно пойдёт за мной. Лицом, делом, чем угодно».

Но страх отступал. Осталось только ясное, чистое ощущение: она сделала всё правильно. Да, она заплатила сигаретами, шла на риск, строила аргументы на грани. Но сегодня — это работало. И это было всё, что имело значение.

Кабинет Михаила был почти тёмен. Одинокая настольная лампа отбрасывала золотистый круг на потертый деревянный стол, где между пухлой папкой и чернильницей лежал детский рисунок — корабль и надпись «Папа, это ты». Бумага чуть загнулась по краям, словно от времени или неловких детских пальцев.

Анна вошла, не дожидаясь приглашения. Пальто на ней ещё хранило уличный холод, но лицо — напряжённое, решительное — горело.

Михаил оторвался от листа, встал, жестом указал на стул.

— Закройте дверь.

Анна сделала шаг внутрь и прикрыла за собой. Пахло старой бумагой, краской и чаем с мятой — следы чьего-то недавнего визита.

— Вы хотели меня видеть?

— Хотел, — Михаил сел. Рука машинально коснулась рисунка, но сразу отдёрнулась. — Слухи. В коридоре суда сегодня — как на базаре. И все — про вас.

— Слухи — не доказательства, — спокойно произнесла Анна, снимая перчатки. — Это ведь ваш принцип, Михаил Сергеевич?

Он прищурился.

— По городу ходит разговор, что вы... обмениваете пачку "Пэл Мэл" на документы следствия.

— А у вас есть основания это подтвердить? — Она села, сложив руки на коленях. Осанка прямая, взгляд прямой. Её не испугать. Не теперь.

Михаил медленно откинулся на спинку. Тень от лампы поползла вверх по портрету Ленина, повисшему над его плечом.

— Если будет проверка — я не смогу вас защитить. Даже если захочу.

— А вы хотите?

Он замолчал. Тишина повисла между ними, нарушаемая только слабым треском радиаторы под окном.

Анна наклонилась чуть ближе.

— Вы боитесь правды больше, чем я.

Его лицо дёрнулось, как от пощёчины. Потом — почти незаметная усмешка.

— Вы дерзкая.

— Вы сами пригласили меня в