Окно затянуто марлей, через которую с трудом пробивался синий свет уличного фонаря. Газовая плита постукивала, как старый двигатель. На стене висело расписание дежурств — аккуратно выведенные фамилии, галочки, подчёркивания карандашом.

Анна стояла у плиты в тёплом шерстяном свитере, поставив чайник. Он уже начал гудеть, когда сзади раздалось:

— Газ не казённый, товарищ Коваленко.

Вера Павловна, в очках на цепочке, не отрываясь от «Известий», положила газету на колени и посмотрела поверх очков.

Анна повернулась.

— Я только чай. Второй раз сегодня. Первый — утром.

— Вот именно, второй раз. А у нас тут, между прочим, не московская квартира с колонкой, — Вера Павловна подтянула шарф на плечи. — Тут всё на счётчик не поставишь, но за газ платим по норме.

— Так я ж не варю суп. Просто чайник, — ровно ответила Анна, выключая огонь.

Лидия, в цветастом халате, стряхнула с ножа каплю воды и вставила:

— У нас тут, знамо дело, не профсоюз, но если каждый по два раза в день будет кипятить — баллон быстро уйдёт.

— Газ магистральный, а не баллонный, — машинально отозвалась Анна и тут же поняла ошибку.

«Прокол. В 1968-м не всякая квартира знает такие слова».

Вера Павловна отложила очки на стол.

— Ой, как вы, товарищ Коваленко, хорошо осведомлены. Прямо энциклопедия, а не адвокат. Только у нас, знаете, всё по-другому. У нас — порядок.

Иван, рабочий с нефтебазы, наливал себе кипяток из чайника с потрескавшейся ручкой. Он хмыкнул:

— Порядок у нас, говоришь... А кто прошлую субботу не вымыл плиту? Опять я?

— Я вымыла! — Обиженно воскликнула Лидия. — Вон, спросите у Зины. Анна вообще тогда в суде была.

— Я каждый день в суде, — коротко заметила Анна. — Но плиту мою. Вчера была моя очередь, я дежурила.

— Так уж и каждый день, — буркнула Вера Павловна, — а чайник — как в столовой. У нас таких тут не любят.

— И за что же?

— За то, что выделяются. Умные, видите ли. Сумки у них кожаные, слова иностранные. Газ — магистральный.

Чайник выпустил остаток пара. Анна сняла его с плиты и поставила на подставку. Руки дрожали.

— Я не выделяюсь. Просто хочу попить чаю. Всё.

— А зачем вам два раза в день кипяток? — Строго сказала Вера Павловна. — Мы же все как люди — утром термос, вечером кружка. Не балуемся.

— Потому что я — как человек. И чай горячий люблю, а не остуженный с утра.

— Тон-то поубавьте, — вставила Лидия. — Тут не Москва. Тут — порядок.

Анна вдохнула, выдохнула.

«Тут за чайник судят, как за кражу. А ещё — с приговором».

— Простите, — сказала она, опуская глаза. — Больше не повторится.

Иван отхлебнул чай и фыркнул:

— Во, а то началось бы. Следом кто в ванну горячую полезет, потом кто на радиоприёмнике музыку громкую включает. А там и до милиции рукой подать.

Анна взяла кружку, чайник, и шагнула к двери.

— Я занесу всё в комнату. Никого не побеспокою.

— И правильно, — бросила ей вслед Вера Павловна. — А то за вами уже и на собрании шептались.

Анна не обернулась.

В коридоре пахло нафталином, пыльным ковром и щами. Лампочка мигнула. Она поставила чайник на табурет, оперлась спиной о стену. Сердце колотилось.

Она провела ладонью по волосам, расправила плечи.

«С завтрашнего дня — кипячу один раз. Всё остальное — на рынке или через знакомых. Быт — это тоже фронт. И я его возьму».

Пока чай настаивался, она слушала, как за стеной гремит посуда, как соседи спорят, чья очередь покупать соль.

Она была в прошлом, но знала: будущее в ней уже проросло.

Комната напоминала отсек подлодки — узкая, тёмная, с тонкими стенами, пропитанными звуками чужой жизни. Под потолком слабо поблёскивал кусочек облупившейся лепнины. На подоконнике лежали газетные щели, заклеивавшие щель между рамами. Электричество отключили два часа назад — без предупреждения, без объяснений.

Свеча, тонкая и неровная, купленная у бабки на углу за хлеб, медленно плавилась, оставляя жирную дорожку воска на жестяной подставке. Пламя дрожало при каждом сквозняке, будто само боялось быть замеченным.

Анна сидела за узким столом, склонившись над блокнотом. Переплет — серый, стандартный, на обложке — штамп юрконсульта. Внутри — её заметки, спрятанные под кальками с конспектами по Гражданскому процессуальному кодексу РСФСР.

«Свеча вместо лампы — это не романтика, а выживание. Не дай бог кто-то подумает, что я пишу что-то не то».

Она перевернула страницу, заштриховала угол ручкой. Где-то за стеной хлопнула дверь, кто-то громко кашлянул. Потом — тишина. Только мерный скрип наручных часов и потрескивание фитиля.

Половица у кровати — чуть вздёрнутая, замаскирована ковриком с пятном от керосина. Под ней — щель, завернутая в воск бумага, спрятанная так, как её учили на курсах по безопасности в 2005 году. Бумага, что могла вызвать интерес не только у соседей, но и у Соколова.

Шаги в коридоре.

Свет свечи вздрогнул. Дверная ручка пошевелилась — не открылась, просто скрипнула, будто проверили: заперто ли.

Анна сжалась.

— Товарищ Коваленко? — Послышался голос Лидии, приглушённый, вкрадчивый. — Это вы свечу зажгли?

Анна встала, подошла к двери и, не открывая, ответила:

— Да. Света нет, я читаю.

— А то, знаете, у нас же дом старый, проводка хлипкая. Соседка снизу боится пожаров. Может, лучше уж до утра?

— Свеча в банке. Смотрю за ней.

— Смотрите-смотрите, — Лидия протянула фразу с явной ноткой подозрения. — А то у нас уже один раз вон... чуть не сгорели.

Шаги удалились, скрип половиц стих.

Анна вернулась к столу. Пламя свечи почти село. Воск стекал на край подставки.

«Они не верят ни одному слову. И не обязаны. Для них — я чужая. А чужая, которая пишет ночью, — уже почти враг».

Она закрыла блокнот, спрятала его в ящик и затушила свечу пальцами через тряпку.

Темнота сразу наполнилась звуками: как будто с улицы в комнату вошёл целый мир — лай собак, гудок трамвая, кашель с лестницы.

На ощупь она добралась до кровати, легла, натянула на себя тонкое одеяло.

Холод прокрался под спину.

Но вместо страха пришла решимость.

«Хорошо. Значит, дальше — по-другому. Свеча — только по пятнадцать минут, заметки — днём, тайник — только под шум кухни. Всё остальное — как у них.