— возможно, по неосторожности. Но за это не сажают на семь лет. Советский суд — справедливый суд. Он должен защищать, а не ломать судьбы.

Орлов смотрел внимательно, без выражения. Только пальцы перестали стучать.

— Прошу учесть личность подсудимой, семейные обстоятельства и отсутствие признаков системного участия в распространении. Прошу рассмотреть возможность самого мягкого наказания, предусмотренного законом — с отсрочкой исполнения приговора по уходу за малолетним ребёнком.

В зале затих шёпот. Кто-то кашлянул. Вера сидела молча, сжав руки в колени. Глаза её были влажны, но спина выпрямилась.

«Тут сердце может переубедить, если факты не подведут», — мелькнуло у Анны.

Она не знала, сработает ли это, но сейчас — это был единственный путь.

— Всё. Защита закончила, — она кивнула судье и медленно села.

Судья Орлов что-то записывал. Соколов уставился в потолок, поджав губы.

Скамья под Анной скрипнула. Сердце всё ещё билось. Но в груди — впервые за долгое время — появилась искра. Не победы. Но надежды.

Судья Орлов отложил ручку и поднял взгляд.

— Переходим к допросу свидетеля со стороны обвинения. Коллега подсудимой, товарищ Данилова, просим к трибуне.

Скамья скрипнула. Женщина в бледно-синем платье и сжатыми губами встала, словно её вытолкнули. Лет тридцать, с тугим пучком и платком в руке. Она шла к трибуне, глядя себе под ноги, но спиной чувствовалась напряжённость, будто знала: будет жарко.

Анна приподнялась, вытянув спину. Адреналин ударил в виски. Зал замер. Даже Соколов перестал записывать.

— Фамилия, имя, отчество? — Голос судьи ровный.

— Данилова Галина Павловна.

— Где работаете?

— В машбюро института, с Верой…

Она запнулась. Сказала слишком мягко.

— С Лашковой, — поспешно уточнила.

Анна поднялась.

— Разрешите приступить к перекрёстному допросу.

Судья кивнул.

Анна сделала шаг вперёд. Её голос стал холоднее, чётче — голос юриста, не женщины.

— Товарищ Данилова, подтвердите, что ваша коллега Вера Лашкова получила задание на печать материалов от старшего инженера Бурова?

— Ну… я не знаю точно, — Галина переминалась с ноги на ногу. — Я… я слышала, как он дал ей бумагу.

— Слышали? Вы были свидетелем разговора?

— Нет, но потом Вера сказала… между прочим.

— Между прочим? — Анна наклонила голову. — Значит, это была личная беседа? Не рабочее поручение?

— Ну… — Галина посмотрела в зал. — Может, и рабочее. Я же не лезу.

— Не лезете. А в милицию — полезли.

Соколов поднял голову.

— Возражаю. Риторика защиты выходит за рамки.

— Уточняю суть мотива, товарищ прокурор, — Анна даже не обернулась. — Имею право.

Орлов медленно кивнул.

— Продолжайте, но по делу.

Анна сделала шаг к трибуне.

— Товарищ Данилова, напомните, кто получил повышение в октябре?

— Ну… Вера. Её перевели машинисткой на первый этаж.

— А вы?

— Я осталась в общем зале. Это не важно.

— Конечно. Только вы тогда пошли к завмастерской с жалобой?

— Не с жалобой, просто… сказала, что несправедливо.

— То есть вы сочли несправедливым, что Лашкова получила повышение?

— Нет… ну… я просто… — Галина запуталась в платке, нервно теребя его.

— Ещё вопрос. Вы были в комнате, где стояла печатная машинка?

— Была. Несколько раз.

— А вы тоже печатали?

— Да, по работе.

— Вас кто-нибудь проверял?

— Нет. А зачем?

— Вот именно, — Анна сделала паузу. — Следовательно, любую бумагу, оставленную без подписи, могла напечатать и вы?

— Я?! — Галина вспыхнула. — Я бы не…

— Но могли? Ответьте — могли?

— Ну… могли все. Я — тоже.

Суд в зале зашевелился. Вера подняла голову. Михаил Орлов сцепил пальцы и молча слушал. Соколов щёлкнул ручкой.

— Последний вопрос, товарищ Данилова. Вы сообщили в органы не сразу, а через неделю. Почему?

— Я думала… — Галина понизила голос. — Я думала, что её снова повысят, а потом… я испугалась.

— То есть из зависти?

— Н-нет!

— Спасибо. Больше вопросов нет.

Анна развернулась и села. Колени дрожали, но в груди — триумф: в глазах судьи мелькнуло сомнение. Свидетель шаталась на ходу, уходя от трибуны, как после допроса с пристрастием.

«Как и в 2005-м. Зависть — их слабое место», — мелькнуло в голове.

Суд продолжался, но Анна знала: момент был их.

Михаил Орлов поднял руку.

— Суд удаляется для вынесения решения.

Скамья скрипнула под его шагами. Секунды растянулись, как резина. Вера тихо села, кутаясь в ворот свитера, будто надеялась исчезнуть. Анна стояла, будто привязанная к полу. Сердце билось в горле. Сзади зашептались — тихо, как ветер за окном. Запах лака смешался с потом и металлом — запах страха и затаённой надежды.

«Каждая победа — это шаг к пропасти», — подумала она и тут же поймала себя: нет, не сейчас.

Сейчас — шаг к жизни.

Прошло минут десять. Потом дверь отворилась. Михаил вошёл — не торопясь, но и не волоча ног. В глазах — усталость. В руках — бумага.

— Прошу встать.

Зал поднялся. Кто-то шумно втянул воздух. Анна не двигалась. Только пальцы сжались на краю стола.

Михаил поправил очки и начал читать:

— В соответствии с Уголовным кодексом РСФСР, в частности со статьёй 70, и учитывая представленные доказательства, суд постановил…

Анна слышала, как бьётся кровь. Вера стояла, едва дыша. Соколов поднёс ручку к бумаге, как палач — топор.

— Признать Лашкову Веру Павловну невиновной в распространении антисоветской литературы…

Кто-то охнул.

— …ввиду отсутствия подписей понятых на протоколе обыска, что делает изъятые материалы юридически недопустимыми в качестве доказательств.

Анна сжала кулак. Вера вскинула голову — лицо белое, глаза полны слёз.

— Кроме того, — продолжал Михаил, чуть смягчив тон. — Суд учитывает отсутствие злого умысла, положительную характеристику с места работы и наличие малолетнего ребёнка на иждивении.

Соколов черкнул что-то в блокноте с такой силой, что ручка скрипнула.

— Суд постановляет освободить Лашкову из-под стражи в зале суда.

Молоток ударил по дереву.

Зал на секунду застыл, потом — шорох, движения, слёзы. Вера разрыдалась, обхватив рот рукой. Анна шагнула ближе, обняла её за плечи.

— Всё. Вы свободны. Вера, слышите?

— Я… я не верю… — прошептала Лашкова. — Анна Николаевна… вы…

— Тсс, — Анна сжала ей руку. — Идите домой. К сыну.

Судья Орлов отложил документы и встал. Их взгляды встретились — и в его, обычно каменном лице, Анна увидела еле заметный