— Защита сработала тонко, — тихо сказал он, подходя. — Очень тонко.

— Законно, — так же тихо ответила она.

— Пока — да, — Орлов посмотрел на Соколова. — Но будьте осторожны. Тут долго не любят тех, кто выигрывает слишком часто.

Он ушёл первым, не оборачиваясь.

Анна стояла в пустеющем зале. Люди выходили, глядя на неё — кто с уважением, кто с испугом. Кто-то шептал: «Вот она — та, что вытянула Лашкову».

Вера прижала к груди пальто и ушла, обернувшись лишь однажды.

Соколов подошёл вплотную. Его блокнот щёлкнул, будто затвор.

— Поздравляю, — прошипел он. — Но счёт всегда приходит. Даже за гуманизм.

— Не мне вы угрожаете, товарищ прокурор.

— Нет. Вам — напоминание. Я смотрю, Анна Николаевна, я очень внимательно смотрю.

Он развернулся и ушёл.

Анна осталась у пустого стола защиты. В ушах всё ещё звучало: «оправдана… освобождена… незаконность доказательств…».

Она глубоко вдохнула. И только тогда позволила себе улыбнуться — не широко, не победно, а просто тепло.

«Каждая победа — шаг к пропасти? Пусть так. Но Лашкова идёт к сыну. Значит, я всё делаю правильно».

Сквозь окна пробился зимний свет. И впервые за всё время он показался ей не холодным, а живым.

Кабинет Михаила был небольшим — тесным, пропахшим старым деревом и библиотечной пылью. За окнами темнело. Лампа с жёлтым абажуром отбрасывала мягкий свет на портрет Ленина и на стопку аккуратно подшитых дел. На самом краю стола — детский рисунок: солнце, домик, фигура с квадратной головой и неровной надписью: «Папе от Артёма».

Анна стояла у двери, сжимая ремень сумки. Пальто висело на стуле, платье за день помялось, но она держалась прямо.

Михаил сидел за столом, костюм чуть смят, галстук ослаблен. Он кивнул, указав на стул.

— Присядете?

— Спасибо, — Анна осторожно опустилась на край. — Если не отвлекаю.

— Нет, наоборот. Хотел поговорить спокойно, без этих... — он махнул рукой, как будто хотел стряхнуть весь судебный день.

Анна кивнула. На столе, рядом с чернильницей и телефоном, лежал тот самый рисунок. Она заметила его сразу, но не спросила. Михаил заметил её взгляд.

— Артём нарисовал. Сказал, что это мы с ним идём за хлебом, — голос смягчился.

Анна не ответила сразу. Что-то ёкнуло в груди — будто острым углом задела старая, давно прибитая доска.

— Он похож на вас?

— Глаза её. Остальное — всё моё. Настырный, как упрямый прокурор, — он усмехнулся. — Недавно потребовал подарить ему глобус, чтобы узнать, где живёт Эфиопия.

— Серьёзный повод.

Михаил посмотрел на неё внимательно, уже без улыбки.

— Знаете… я вижу, что вы — человек не отсюда. Не с улицы, не из районной коллегии. У вас другое нутро. И допрос сегодня — вы вели его, как будто знали, куда давить.

Анна чуть приподняла подбородок.

— Я просто работаю. Как умею.

— Хорошо умеете. Но вы не боитесь. Даже Соколова. Это… редкость, — он перевёл взгляд на рисунок. — Артём спросил, когда я приду с работы пораньше. Я не знал, что ему ответить. Я сказал — скоро. И вот думаю — может, вы научите меня. Как успевать и туда, и сюда.

Анна почувствовала, как в груди поднимается волна — не слёз, но чего-то, давно вытесненного.

«Он говорит о сыне, а я не могу иметь своих…».

— У меня… — она прикусила губу. — У меня не получилось бы так. У меня нет…

Он поднял глаза. Внимательные, мягкие.

— Простите. Не хотел…

— Всё в порядке, — голос прозвучал почти ровно. — Просто... вы сильнее, чем думаете.

В кабинете стало особенно тихо. Только тикали часы — настоящие, с маятником. И запах стеллажей: пыль, бумага, корешки дел, старый лак.

Михаил посмотрел в окно.

— Вы же понимаете, что теперь на вас будет давление? Соколов не забудет Лашкову.

— Пусть пробует. Я знаю, на что иду.

Он кивнул. Потом взял рисунок, разгладил край, словно проверяя, не загнулся ли уголок.

— Артём спросил, кого я защищаю. Я сказал — не я, а одна женщина. Умная и упрямая. Он сказал, что она, наверное, хорошая.

Анна не ответила. Просто сидела. И смотрела на этот наивный рисунок, где было солнце и человек в очках, ведущий кого-то за руку.

Впервые за весь день ей стало по-настоящему тепло. Не от победы. От чего-то глубже. Близости, которая возникла, не спрашивая разрешения.

— Спасибо за доверие, Михаил.

Он лишь кивнул. Тихо. Словно между ними уже всё было сказано.

Январская ночь обняла Ярославль тяжёлым влажным воздухом. Сырость ползла по подолу пальто, фонарь над подъездом мигал упрямо, будто спорил с ветром. Лужа у ступенек поблёскивала отражением троллейбусной линии, уходящей в темноту. Анна остановилась, вытащила ключ, но взгляд зацепился за что-то белое под дверью.

Записка. Сложенная аккуратно, словно служебная бумага. Она наклонилась, подняла — лист был влажный по краям, но слова выведены чётко, простым карандашом: «Не играй с нами».

Сердце сжалось. На миг воцарилась такая тишина, что даже хруст снега под подошвами случайного прохожего где-то в стороне прозвучал, как выстрел.

«Я хотела спасать, а развязала войну».

Анна медленно сложила записку и сунула в карман пальто. Не спеша поднялась, нащупала ключ в перчатке и вошла в подъезд, стараясь не смотреть по сторонам. Ступени были скользкими, стены пахли клейкой изоляцией и мокрой известкой. У двери — замок, ключ не сразу пошёл в скважину. Ещё один взгляд на улицу — никого.

Внутри было тепло, тусклая лампочка на кухне ещё горела. Она не включала свет в комнате. Только прислонилась к стене, не снимая пальто. Записка в кармане жгла сильнее, чем чайник на плите.

Утром коридор суда встретил её привычной тишиной — гул гулкого эха, шепотки в приёмной, гул шагов в прокуренных плащах. Запах мокрых пальто, табака и старого кафеля. Анна шагала быстро, но, поворачивая за угол, почувствовала — он там.

Соколов стоял у окна. В руках — блокнот, в пальцах — карандаш. Он не писал. Только смотрел.

— Доброе утро, — произнёс он, не поднимая глаз.

Анна остановилась.

— Товарищ прокурор.

Он медленно перевёл взгляд, отметив всё: её шаг, прижатую к боку сумку, даже складку на воротнике.

— Вы сегодня без охраны? — Голос был мягкий, почти вкрадчивый.

— Мне не полагается, — она подняла подбородок. — Угроза адвокату ведь не входит в