Быт — закон. А я, чёрт побери, знаю, как его обойти».

Сквозь закрытые веки проступил оранжевый отсвет — где-то в другой комнате включили карманный фонарь.

Анна усмехнулась.

В темноте. Тихо. Как будто 1968-й год тоже шептал: «Только не высовывайся».

Но она уже знала — высовываться придётся. Только с умом.

Рынок в Ярославле гудел, как старый трактор: тяжело, с надрывом, и не переставая. Грязный снег под ногами перемешался с соломой, картофельной шелухой и лужами, которые обходили по периметру, словно болото. Над лотками с чёрствыми яблоками, кочанами капусты и мешками моркови висел выцветший плакат: Слава КПСС! — краска на букве «А» облупилась, словно на спор.

Анна стояла у деревянного прилавка, сжимая в руке заколку. Металлический блеск выбивался из общей унылой гаммы — чуть гламура на фоне грязной брезентовой скатерти, под которой лежали картофелины с ростками и нечищеный лук.

— Это что, импорт? — Хмыкнула торговка в ватнике, поправляя платок. — Или самоделка?

— Немецкая, — ровно ответила Анна. — С гравировкой. Почти не пользовалась.

— А мне что, гравировку в борщ, что ли? — Фыркнула женщина и кивнула на сетку с овощами. — Картошка — полкило, лук — чуть. Можем чуть укропа ещё.

Анна прикусила щёку изнутри.

«В 2005-м за неё можно было три кофе и маршрутку оплатить. Тут — укроп».

— Полкило картошки? — Уточнила она, поднимая брови.

— А что вы хотите? Вы тут все с характером, городские, — с прищуром сказала торговка. — А у нас зима. И вообще — без карточки я вам хоть что дам, спасибо скажите.

Анна посмотрела на других: у соседнего лотка молодая женщина прятала в рукав сигареты, полученные из-под прилавка, быстро сунула мешок с сахаром в авоську и юркнула прочь. Мужики у бочки с квасом лениво жевали семечки, обсуждая премии на шинном заводе.

— Ну? — Нетерпеливо протянула торговка.

Анна положила заколку на край стола.

— Давайте мешок. И укроп — щепотку, как обещали.

— Вот и договорились, — фыркнула та и протянула сетку. — Другой раз сразу говорите по-человечески, а не гнёте спесь.

Анна взяла овощи. Мороз ударил в руки — перчатки были в сумке, но доставать их среди этого толчка было не с руки. Она отошла чуть в сторону, к треснувшему деревянному столбу, и наблюдала за движением.

Старик с деревянной тростью ругался с молочной продавщицей, пытаясь выбить «лишний стакан сметаны за прошлый раз». Девчонка лет шестнадцати предлагала спичечные коробки в обмен на пуговицы — и нашла охотника. Дальше, ближе к шалашу из полиэтилена, шла возня: Григорий, с проседью в висках, продавал сигареты без акциза. Пачку — за яйцо. Две — за обрывок ткани.

«Бартер — это не прошлое, это основной способ тут выжить», — поняла она, выдыхая пар.

Анна опустила руку в карман. Остался один швейцарский лосьон — сувенир, пробник. В Москве это было бы мелочью. Здесь — шанс.

— Девушка! — Услышала она за спиной голос.

Обернулась. Молодая продавщица с соседнего ряда смотрела на неё с любопытством.

— Это… Вы, случаем, не та, что в суде выступает? Коваленко?

Анна напряглась, сжав сумку.

— А что?

— Да ничего… Просто вы так спорите… как по телевизору! — Девушка засмеялась. — Мне бы так с мачехой — она бы рот не открыла!

Анна улыбнулась краем губ.

— Сначала научитесь с картошкой договариваться, потом — с мачехой.

— Ох, это да… — протянула та. — Вы тут у нас прям знаменитость.

Анна кивнула и пошла прочь, унося сетку с овощами и груз чужих взглядов. Снег под ногами скрипел, а в воздухе стоял запах печёного лука, мокрых перчаток и безысходности.

Но в этот раз она не чувствовала отчаяния.

«Я добыла продукты, — подумала она, крепче сжав сумку. — Значит, могу. Значит, не пропаду».

Гастроном пах квашеной капустой, холодной плиткой и безнадёжностью. Люди толкались у прилавка, отогревая ладони о пухлые авоськи. Громкоговоритель над входом хрипло доносил:

— Славные победы трудящихся Ленинградского вагоностроительного! План выполнен на 103 процента!

И это звучало особенно абсурдно на фоне пустых полок и угрюмых лиц.

Анна стояла в очереди, крепко прижав к боку сумку. Внутри — обёрнутая в платок зубная щётка, блокнот и надежда, что сегодня ей повезёт.

«Мыло. Всего лишь мыло. Брусок. В XXI веке оно было в каждом номере гостиницы, на каждом углу — и никому не нужно. А тут — как кусок золота».

Перед ней женщина в зелёном пальто вытаскивала из кармана измятые талоны и прикладывала их к прилавку с серьёзностью, достойной нотариуса. Продавщица — плотная, с заломленным белым колпаком и надменной чёлкой — пересчитывала талоны, не поднимая глаз.

Анна шагнула вперёд.

— Одно хозяйственное. Если есть.

Продавщица молча подняла взгляд, окинула Анну с головы до ног и прищурилась.

— Талоны где?

— Какие?

— На мыло, — сухо произнесла она. — Без талонов мыла не получишь. Следующий!

— Подождите, — Анна нахмурилась. — Я работаю. У меня трудовая…

— Работай хоть маршалом, — буркнула продавщица. — Талоны от ЖЭКа. Без них — гуляй. Следующий!

Пожилая покупательница позади фыркнула:

— Тоже мне, столица нашлась.

Анна отошла в сторону, стараясь не выдать раздражения.

«Выдохни. Это не суд. Тут по-другому. Не выиграешь словом — ищи другое оружие».

На выходе из гастронома сквозняк пах рыбной консервацией и прогорклым подсолнечным маслом. Над дверью, под лозунгом «Труд — дело чести», облетела буква «Д» — теперь надпись казалась особенно ироничной.

На углу, где торговали молоком, она увидела знакомую фигуру. Григорий стоял, прислонившись к стене, в фуфайке и синих штанах, курил папиросу без фильтра. У ног — холщовый мешок. Периодически к нему подходили люди, и он незаметно что-то передавал в руки.

Анна подошла, аккуратно.

— Григорий.

Он обернулся, прищурился.

— А, юристка. Что-то не так?

— Мне нужно мыло.

Он усмехнулся уголком губ.

— Неужели с вашим положением — и в дефицит попали?

— Не по адресу оказалась. Без талонов — ни шагу. А у меня только паспорт.

— Паспортом тут только с продуктовой базы можно зайти — да и то если родственник, — протянул он, стряхивая пепел. — Хозяйственное, значит?

— Самое обычное. Чтобы стирать и не привлекать внимание.

Он помолчал, потом вздохнул, покопался в мешке. Вытащил завернутый в газету брусок серого цвета.

— Одно. На первое время.

Анна взяла осторожно.

— Что