кабинет, а не оформили донос. Это ведь тоже выбор, — Анна кивнула на стол. — А рядом — рисунок вашего сына. Артём, кажется?

Михаил опустил глаза. Провёл пальцем по бумаге.

— Он нарисовал это, когда я сказал, что работаю с кораблями. Чтобы не объяснять, что сижу в бумагах. Он не знает, что я... — он осёкся. — Он думает, что я хороший.

— А вы и есть хороший. Просто система хочет, чтобы вы забыли об этом.

Михаил поднял голову. Его голос стал тише, почти хриплым.

— Если вы не остановитесь, Анна, вас сметут. Без шума. Без суда.

— А вы остановитесь?

Он ничего не ответил.

Анна встала. Отошла к двери, потом снова повернулась.

— У вас глаза такие... как у моих коллег. В Москве. В 2005-м. Только тогда они уже понимали, за кого борются. А вы — всё ещё решаете.

Михаил молчал. Смотрел на неё, как будто видел в первый раз.

Она вышла, оставив за собой только еле слышный скрип дверной ручки и лёгкий запах улицы.

Коридор был тусклым, узким и пах сыростью. Свет фонарей с улицы давал только мутные полосы на плитке.

Анна шла быстро, держа папку с делом плотно прижатой к боку. Шаги отдавались эхом.

— Уверенно идёте, Коваленко.

Она замерла. Соколов стоял у двери. Блокнот в руках, улыбка скользкая, как лёд.

— А вы — всё там же.

— Моя работа — наблюдать. Особенно за теми, кто ведёт себя... не совсем по регламенту.

Анна подняла подбородок.

— У вас ко мне вопросы?

— Пока только записи, — он щёлкнул ручкой. — Вы даёте жару в зале. Интересно, сколько это продлится?

— Ровно до оправдания Добровольского.

Соколов усмехнулся.

— Или до того, как вы сгорите. Некоторые свечи слишком яркие.

— Лучше сгореть, чем гнить, — ответила Анна и пошла мимо него.

Он не остановил её. Но она чувствовала его взгляд — как холод на затылке. С каждым шагом папка в руках казалась тяжелее, как будто в ней был не только протокол, но и вся её судьба.

«Он копает. Уже копает. Но у меня есть правда. И я её не отдам».

Она сжала пальцы. И пошла дальше.

Глава 11: Ритмы советской жизни

Дом культуры стоял на углу улицы, облупившийся, с растрескавшейся штукатуркой, будто здание пережило не одно идеологическое землетрясение. На фасаде — лозунг о трудовой доблести, под ним — дрожащие от ветра красные флажки. Внутри пахло старым деревом, сыростью и чаем из алюминиевых термосов.

Анна сидела в последнем ряду, сжимая на коленях сумку. Сбоку — два плотных мужчины в ватниках, один из них, по-видимому, работал на мясокомбинате: запах колбасы, впитавшийся в одежду, выдавал с головой. Впереди — ряды женщин в платках, суровых лиц, неулыбчивых и внимательных, но с затухающим в глазах огоньком.

— Товарищи! — С надрывом начал функционер в сером костюме на сцене. — В свете усиления антисоветской агитации, особенно среди молодёжи и интеллигенции, мы обязаны мобилизовать усилия по защите наших идеологических рубежей!

Кто-то из первых рядов неуверенно хлопнул. Остальные начали кивать, как по команде.

«Это собрание — как суд, только без приговора, но с тоской», — подумала Анна, стараясь сохранять нейтральное выражение лица.

Рядом с ней женщина в поношенном пальто наклонилась вперёд и шепнула:

— Девушка, вы, главное, кивайте. А то будут думать, что против.

Анна кивнула.

— Спасибо.

— Да не за что. Мне, вон, кум приказал — сходи. А я, может, картошку бы перебрала. Толку больше, — женщина усмехнулась, перекрестилась едва заметно, и снова уставилась на сцену.

— Особое внимание — на распространение клеветнической литературы! — Продолжал выступающий. — Так называемые «Фениксы», «Хроники», самиздат и листовки НТС — это удар в спину нашей Родине! Мы должны знать: кто распространяет, кто читает, кто молчит — тот соучастник!

Анна склонила голову, подражая общей интонации.

«В 2005-м за это бы уже адвокат написал бы жалобу. А тут — весь зал в согласием кивает. Коллективная имитация жизни», — мелькнуло у неё в голове.

Мужчина с мясокомбината неожиданно повернулся:

— Новенькая, что ли?

— С Москвы, — ответила Анна спокойно. — Юрист.

— А-а… Понятно, — он снова повернулся к сцене. — Тут у нас каждую зиму одно и то же. А вон в прошлом году — председателя сняли. За то, что скучно говорил.

— И что, этого не снимут?

— Так этот громче орёт. Заметно старается.

Анна почти улыбнулась.

На сцене функционер перешёл к чтению очередного постановления:

— Призываем к участию в организации публичных лекций, чтению политической литературы и усилению контроля над молодежью, особенно в части происхождения поступающей информации…

«То есть — следить друг за другом», — мысленно отметила Анна. — «Здесь не только суд — здесь каждый прокурор».

Она незаметно раскрыла сумку и взглянула на блокнот. Не записывать — слишком рискованно. Всё нужно держать в голове.

— А вы, девушка, давно в Ярославле? — Снова спросила женщина рядом.

— С осени. По распределению, — коротко ответила Анна, имитируя привычную биографию.

— А то вы не как местная. Прямая, будто из журнала. У нас тут пригибаться надо. Особенно с такими собраниями.

— Уже поняла.

— Вот и молодец. Улыбайтесь чуть-чуть, а то подумают, что вы серьёзная. У нас серьёзных не любят.

Анна чуть приподняла уголки губ.

«Выживать здесь — это спектакль. И чем тише играешь, тем дольше идёт пьеса», — подумала она, выпрямляя спину.

На сцене уже призывали организовать субботник и укрепить дисциплину в трудовых коллективах.

— Надо будет подписаться за резолюцию, — прошептала соседка. — Не забудьте. А то потом спросят, почему нет.

— Конечно.

«Ничего не изменилось: тогда — резолюции, теперь — подписи в протоколах. Только игра меняется, а правила всё те же».

Собрание тянулось ещё полчаса. Анна кивала, хлопала в нужные моменты, училась темпу этой странной, заторможенной жизни, где главное — не вырваться вперёд, а не отстать.

Когда вышла на улицу — зимний воздух ударил в лицо холодом, который был почти освободительным.

Она закуталась в шарф и пошла по заснеженной улице, не оборачиваясь.

Теперь она знала: чтобы остаться незамеченной, надо стать частью этой серой, медленно движущейся массы. Научиться кивать. И ждать момент, когда кивнуть будет невозможно.

Кухня коммунальной квартиры дышала паром, запахами поджаренной картошки, лука и дешёвого табака.