Анна натянуто улыбнулась.

— Да какой там… Просто хотелось помочь.

— Молодец. Мы это уважаем. Не то что некоторые, — она наклонилась поближе и полушёпотом добавила, — вон Лидия, например, опоздала. А вы — в первых рядах.

— Я просто услышала по радио и вышла.

— Угу, — Вера Павловна прищурилась. — А то ведь, знаете, разговоры ходят. Мол, поздно возвращаетесь, да на работе вас не видно.

Анна отвела взгляд к доске.

— У нас бывают выездные дела. Не всё на месте.

— Конечно, конечно, — сухо кивнула Вера Павловна. — Только вы не забывайте — коллективность у нас в почёте. Кто рядом — тот и свой. А кто бегает один — тот подозрителен.

— Поняла, — Анна мазнула кистью по нижней доске, стараясь не смотреть на соседку.

— Вот и хорошо, — учительница отступила, поправляя фартук. — А то я говорю — человек вроде культурный, а привычки странные.

— Какие, например?

— Да ерунда, — отмахнулась она. — Вы ведь интеллигентная. Только всё по-своему. Вот вы, например, картошку как чистите?

Анна чуть не выронила кисть.

— Ножом. А как ещё?

— А мы вот скоблим. Иначе шкурка — в помойку, а это же потери.

— Буду иметь в виду.

Лидия, стоявшая дальше у забора, засмеялась.

— А я смотрю, она у нас — барышня! Сразу видно, не наша. Пальтишко чистое, руки белые.

— У меня перчатки были, — буркнула Анна.

— Ага, были. У соседки брала. Матрёна сказала.

Анна сделала вдох, мазнула кистью ещё раз. Краска легла криво, капнула на ботинок.

— Зато забора будет меньше видно, — произнесла она, отряхивая ногу.

— Вот и молодец, — Лидия усмехнулась. — Глядишь, привыкнете. У нас тут весело.

— Очень.

Дети в это время носились между вёдрами, визжа:

— Мама, можно я тебя покрашу?

— А у меня кисть как меч!

— Я нашёл червяка! Настоящего!

Один мальчишка плюхнулся рядом с Анной и ткнул в зелёную доску пальцем.

— Тётя, вы мажете неправильно. Надо в другую сторону.

— Спасибо, буду знать.

— Я в садик хожу, у нас там тоже всё красим.

Он с гордостью ушёл, а Анна прикусила губу.

«Тут субботник — как повинность, а я должна улыбаться. Как в плохом спектакле, где роль не моя».

Но кисть она не бросила. Краска легла ровнее. На губах заиграла лёгкая ухмылка.

Старушки с лавки кивнули ей на прощание, и даже Лидия больше не бурчала.

Анна выпрямилась, глядя на ровную полосу зелёного.

«Ну что, Москва… Адаптация — первый уровень».

Вечер сгустился над Ярославлем быстро — небо потемнело уже к половине пятого. На улице воняло мокрым снегом и табаком, а фонари давали тусклый, будто замызганный свет. Кинотеатр «Октябрь» стоял между булочной и газетным киоском. У входа курили двое подростков, затягиваясь «Беломором», и громко спорили, кто из них похож на Шурика.

Анна зашла внутрь, поправив платок. В холле пахло сыростью, чуть кисло — как в старом погребе, и отдалённо чем-то масляным: то ли краской, то ли несвежим попкорном — хотя в СССР такого, конечно, не было. Вместо него продавали сладкую вату, кисель в пластиковых стаканчиках и квашеную капусту в кулёчках — на стойке дежурила пожилая кассирша с прической «бублик» и брезгливо смотрела на всех поверх очков.

— Один билет, — Анна постаралась не выделяться.

— На вечерний? — Кассирша протянула толстый картонный прямоугольник. — Садитесь ближе к концу, сегодня почти всё продано.

Зал был полон. В проходах шуршали шубами, кто-то стучал каблуками по бетонному полу. Анна заняла место у задней стены, опустив сумку на колени и обняв её. На экране уже крутили хронику — чёрно-белые кадры, тракторы и улыбающиеся передовики на фоне лозунгов.

— Урожайность на десять процентов выше, — произносил диктор с металлическим голосом. — Благодаря героическому труду колхозников колхоза «Путь Ленина»!

В зале кто-то начал хлопать, и хлопки прокатились по зрителям, будто цепная реакция.

Анна машинально похлопала тоже.

«Комедия смешит, а лозунги душат. Только они улыбаются одинаково — как будто по инструкции».

Перед ней сидели двое студентов — по виду первокурсники. Один, в сером пиджаке с заплаткой, наклонился к другому.

— Если ещё раз покажут эти комбайны, я усну. Лучше б сразу Шурика включили.

— Потерпи. Пятнадцать минут всего.

— А ты считал?

— Я каждый раз считаю.

Анна опустила голову, пряча улыбку.

Свет проектора мигнул, плёнка щёлкнула, и на экране, наконец, появились знакомые титры.

«Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика».

— Ну вот! — Довольно сказал студент впереди.

Анна улыбнулась. Картинка была дрожащей, чуть расплывчатой, но фильм оживил зал: зрители зашевелились, дети перестали хныкать, кто-то захихикал уже на заставке.

Смех прокатился первой волной после сцены с ослом. Потом — когда герой полез в окно — кто-то даже захлопал.

Анна смотрела внимательно, стараясь не отставать от общей реакции. Смеялась, когда смеялись все, хлопала, если хлопали. Но смех у неё был натянутый, движения — запоздалые.

«Я будто на экзамене. Все знают ответы, а я — нет. И шпаргалку не дали».

Кассирша, теперь уже без кассы, села в углу зала и время от времени бросала взгляды на публику. Особенно — на тех, кто сидел один.

Анна поёжилась, вжалась в кресло. Сумка под мышкой тёрла запястье.

Она выдохнула только на финальных титрах. Зал зашумел, кто-то встал, кто-то ещё смеялся. Сзади зашуршали обёртки от ирисок, впереди студент потянулся и повернулся к другу:

— Завтра «Берегись автомобиля» будет. Пойдём?

— У меня субботник. Скажи спасибо, что сегодня пустили.

— А ты пойдёшь? — Он повернулся к Анне.

Анна моргнула.

— Посмотрим. Может быть.

— Весёлый фильм, да? — Подмигнул он. — А то вы такая серьёзная сидели.

— Просто устала, — она встала, подхватив сумку. — Спасибо за компанию.

Он пожал плечами, и они с другом скрылись в коридоре.

Анна вышла в холл, вдохнула холодный воздух. На улице было пусто. На плакате над входом, под надписью «Культура — народу!», кто-то дорисовал очки актрисе из афиши.

Она засмеялась. Впервые — по-настоящему за вечер.

Но когда шагала по мокрому асфальту к дому, сердце вновь сжалось.

«Научиться смеяться вовремя — одно. Но быть своей — совсем другое».

Декабрьский день начинался с серого неба и пронзительного ветра. На рынке Ярославля было грязно, как после весеннего