паводка: на асфальте темнели лужи с жирной плёнкой, под ногами чавкала грязь, а воздух стоял густой — с запахом лука, квашеной капусты и мокрых шерстяных кофт. Над прилавками висел огромный красный плакат: «Слава КПСС!» — края его были порваны, и ткань хлопала на ветру.

Анна встала у мясного лотка, прижимая к себе сумку. На прилавке лежал кусок жилистой свинины и что-то серое, похожее на печень. Рядом — весы с гирями и касса, выкрашенная зелёной краской.

— Без талонов — никак, — торговец, мужик в ватнике, даже не взглянул на неё. — Хошь — иди в кооп, там говна этого на три копейки.

— У меня деньги, — Анна постаралась говорить спокойно. — И товар на обмен.

Он прищурился.

— Опять косметика? Уже одна такая ходила — лак свой вонючий совала. У нас тут не модный бутик, а рынок. Талоны есть?

Анна молча достала из кармана завёрнутую в носовой платок помаду — последнюю, из 2005-го. Шелковистый корпус, чуть потёртый, с логотипом «Lancôme».

— Французская, — сказала она и сразу поняла, что ошиблась.

— Чего? — Он хмыкнул. — Нам тут французов не надо. Ты давай-ка, гражданка, иди гуляй. Очередь не задерживай.

Сзади уже зашевелились:

— Чего она там с губной мазнёй?

— Ишь, француженка выискалась.

Анна отошла в сторону.

«Моя помада стоит больше, чем их свинина. Но здесь это — просто блестящая ерунда».

Она прошла вдоль лотков: картошка в мешках, лук с землёй, капуста, развалившаяся на листья, и старушка, торгующая мылом «Детским». Мужчины у квасного ларька курили и обсуждали смену:

— Шестой пресс опять встал.

— Потому что Гришка нажрался.

— Он не нажрался, у него мать в больнице.

Григорий. Анна остановилась. Он стоял у края рынка — рядом с лавкой, на которой продавались носки и табак. В руках держал авоську, из кармана торчала пачка сигарет «Столичные».

— Гриша, — она подошла ближе. — Нужна помощь.

Он глянул на неё с усмешкой:

— А вы что тут делаете, мадам адвокат? Звёзд с неба не хватали — на рынок попёрлись?

— Не смешно. Мне нужно мясо. Я предлагала помаду, не взяли.

— Ага, — он вытащил сигарету, чиркнул спичкой о ботинок. — Эти мужики с мясного — они, конечно, идиоты, но систему знают. Тут за кусок лопатки и мать родную заложить можно.

— У тебя есть выход?

Он затянулся и кивнул в сторону одного из лотков:

— Вон там, под ржавой вывеской «Кулинария». Тётка по имени Тамара. Если я подойду с тобой и скажу, что ты моя двоюродная — даст. Но не просто так.

Анна молча достала ту же самую помаду.

— Последняя. Потом придётся торговать мозгами.

Григорий рассмеялся:

— С твоими мозгами — лучше бы книгами. Пошли.

Они подошли к лотку. Женщина лет сорока, с крупным лицом и руками, как у грузчика, кивнула Григорию.

— Это кто?

— Родня из Калуги, — сказал он. — Поможет по дому. Может, дашь ей кусочек?

Тамара вздохнула:

— Гриш, ну ты меня в гроб сведёшь. Вчера ж тебе сердце было. А теперь мясо просишь.

— Мяса — не мне. Девке надо, а я ей обещал помочь.

Анна молча протянула ей помаду. Та взяла, повертела в руках, понюхала, фыркнула:

— Надо же, заграница. А то всё казанское воняет клопами. Ладно, держи.

Она достала из-под прилавка пакет и швырнула туда кусок свинины с жирной полосой.

— Бульон выйдет хороший. Только соль добавь.

— Спасибо, — Анна взяла пакет обеими руками.

Когда они отошли, Григорий хмыкнул:

— Теперь ты мне должна ужин. Без всяких твоих заумных шуток. Просто борщ. Или там рагу.

Анна кивнула:

— Если не пересолю. Я же адвокат, а не повар.

— Ну так и я не мясник, — он засунул руки в карманы. — Но помогаю же.

Анна улыбнулась.

«Выжить здесь можно. Но без них — нельзя».

Вечер опустился на Ярославль мокрой, прохладной пеленой. Воздух был насквозь пропитан запахом сырости, угля и чужого дыма. Асфальт блестел от недавнего дождя, отражая свет единственного фонаря у угла дома. Лампочка мигала, будто нервничала вместе с Анной.

Она подошла к дому, прижимая к боку авоську с мясом и капустой. Пальцы замёрзли, но платок на голове не позволял спрятаться глубже в ворот свитера. У подъезда стоял мужчина — серое пальто до колен, фетровая шляпа, руки в карманах, сигарета в уголке губ. Его лицо освещал мигающий свет — искажённо, как на старой киноплёнке.

Анна замедлила шаг.

«Опять он. Или похожий. Чёрт его знает. Не могу поверить, что совпадение».

Мужчина не шевелился. Только курил — спокойно, лениво, будто стоял здесь каждый вечер.

Она попыталась пройти мимо, не встречаясь взглядом. Сердце колотилось.

— Добрый вечер, — голос был ровный, без выражения.

— Добрый, — она кивнула и остановилась у двери, доставая ключ.

Замок заел. Она вдавила его сильнее, держа сумку локтем, не оборачиваясь.

— Холодно сегодня, — он затушил сигарету о стену и бросил бычок в лужу.

— Ага, — коротко отозвалась Анна. — Зима всё-таки.

Замок щёлкнул. Она резко открыла дверь и вошла внутрь, не глядя назад. Дверь захлопнулась со скрипом.

На площадке пахло мокрой тряпкой и чем-то кислым. Анна прижалась к стене, прислушиваясь. За дверью было тихо.

«Если это КГБ, я пропала. Или просто сосед. Или Григорий опять устроил театр».

Она осторожно поднялась по ступеням, стараясь не шуметь, и на площадке своего этажа замерла у двери. Из соседней квартиры доносился глухой голос и радио — кто-то слушал сводки о трудовых успехах шахтёров.

Анна открыла дверь, вошла и тут же повернула ключ в обратную сторону — два оборота, как её учили в детстве. Сумку поставила у стены, платок сняла, повесила.

Подошла к окну, выглянула сквозь плотную тюль. Мужчина всё ещё стоял под фонарём.

«Нет. Это не просто сосед. И не случайность».

Она подошла к письменному столу, достала блокнот, где писала наблюдения — аккуратным почерком, без дат. Открыла новую страницу, подписала: Улица. Второй вечер подряд. Серый пальто. Сигарета. Молчит — но знает, кто я.

Закрыла блокнот, сунула его в обшивку дивана, как делала с важными вещами на первых допросах в 2005-м.

Потом снова подошла к двери, аккуратно проверила замок — рукой, потом взглядом. Всё на месте.

«Значит, началось. Теперь ни шагу просто так».

Она пошла на кухню, включила тусклую