записки от вас, Куликов, датированная мартом шестьдесят восьмого. Цитирую: «Гинзбург подрывает коллективную дисциплину и демонстрирует неуважение к заведующему сектором». Это ваша подпись?

— Моя.

— После этого, насколько мне известно, вас перевели в фондохранилище?

— Да.

— По вашему желанию?

— Нет.

Анна сделала паузу.

— Вас злило, что Гинзбург имел влияние на руководство?

— Нет… я… — Куликов замялся.

— Напоминаю, вы под присягой.

— Ну… было неприятно, да. Он часто игнорировал мои распоряжения.

— Понятно, — Анна выпрямилась. — А теперь скажите: когда вы впервые услышали о «Белой книге»?

— В… в декабре.

— Декабре какого года?

— Шестьдесят восьмого.

— А в протоколе вы указали октябрь.

Куликов открыл рот, закрыл, снова затрогал пуговицу.

— Я… может, ошибся…

— То есть, в октябре вы не могли знать о книге, если она появилась в декабре?

Соколов поднялся.

— Уважаемый суд, я протестую. Защита манипулирует свидетельскими неточностями, чтобы дискредитировать государственное обвинение!

Михаил Орлов не сводил глаз с Анны. Он поднял ладонь.

— Протест отклоняется. Защита ведёт допустимый перекрёстный допрос. Прошу продолжить.

Анна бросила короткий взгляд на Гинзбурга. Тот сидел спокойно, его руки были сцеплены, лицо бледное, но в глазах вспыхнула едва заметная искра.

— Вы дали показания против Гинзбурга, основываясь на личной неприязни?

— Нет! — Куликов повысил голос.

— Но вы признали, что он вас раздражал. Признали, что жаловались. Признали, что его влияние превышало ваше.

— Это не значит, что…

— Значит. Это значит, что ваши показания могут быть мотивированы личными обстоятельствами, а не объективной оценкой его действий.

Соколов снова встал, но Орлов жестом остановил его.

Анна сделала шаг назад, давая свидетелю пространство.

— У меня нет больше вопросов.

Михаил Орлов склонился к протоколу.

— Свидетель, свободны.

Куликов быстро сбежал с возвышения, словно сцена сожгла ему подошвы.

Судья поднял глаза. Его взгляд задержался на Анне чуть дольше обычного.

— Следующий свидетель будет допрошен после перерыва. Заседание объявляется прерванным на пятнадцать минут.

Стук молоточка отозвался гулким эхом.

Анна села на своё место, сложила руки на коленях и глубоко вдохнула.

«Один шаг. Только один. Но уже дрожат стены обвинения».

Соколов медленно подошёл и остановился рядом.

— У вас острый язык, гражданка Коваленко. Только не забывайте, что острые предметы легко режут владельца.

— Благодарю за заботу, — она посмотрела на него так, будто изучала улику. — Я умею обращаться с инструментами.

Соколов кивнул и отошёл.

Анна опустила взгляд на свои записи. Слова свидетеля, даты, паузы — всё было выстроено, как в её московских процессах, только здесь ставки были выше.

«Теперь не просто карьера. Теперь — выживание. И правда».

Перерыв закончился внезапно, словно кто-то выключил звук в зале, а затем резко включил его на полную громкость. Молоток судьи снова ударил по дереву, и тонкий звон отозвался в ушах, как сигнал к бою. Люди поспешно вернулись на свои места. Публика перестала шептаться, запах пота и лака усилился, смешавшись с духотой, будто сама правда, тяжёлая и липкая, наполнила помещение.

Анна поднялась, расправила плечи и подошла к столу защиты. На столе перед ней лежала толстая папка с материалами дела. Её пальцы слегка дрожали, но голос, когда она заговорила, прозвучал чётко, как отточенный инструмент:

— Ваша честь, я прошу слова по поводу ключевого доказательства обвинения — так называемой «Белой книги», якобы распространявшейся подсудимым с целью подрыва государственной власти.

Судья Орлов поднял глаза от протокола. Он выглядел усталым, но внимательным. Соколов, не дожидаясь продолжения, усмехнулся и склонился над блокнотом, в который уже делал очередную заметку. Скрип пера резал слух Анны, как комариный писк в тишине.

— Прошу, адвокат, — сказал Михаил.

Анна разложила несколько страниц, вытянула один протокол, предварительно выделенный жёлтым карандашом, и посмотрела прямо на судью.

— Согласно протоколу допроса от восьмого декабря, свидетель Печорин утверждает, что получил экземпляр «Белой книги» от знакомого, а не от Гинзбурга лично. Ещё два свидетеля — Семёнова и Карпин — дают схожие показания. Ни один из них не утверждает, что подсудимый распространял книгу в широком кругу.

— Это не отменяет факта создания заведомо антисоветского материала, — перебил Соколов, резко поднимаясь. — Даже ограниченное распространение…

— Простите, — Анна повернулась к нему. — Вы только что подтвердили ограниченность распространения. Это важно. У нас нет доказательств массовой публикации. Ни типографии, ни списка адресатов, ни рассылки. Это, ваша честь, — она снова повернулась к судье, — исключает состав по части публичности, которая обязательна для инкриминируемой статьи.

Орлов медленно кивнул, не перебивая.

Анна продолжила:

— Более того, согласно статье 133 УПК РСФСР, срок предварительного следствия по данной категории дела не может превышать два месяца без санкции прокуратуры. В материалах дела отсутствует соответствующее постановление.

Она протянула лист бумаги, положив его на край стола судьи:

— Акт приёма материалов от следователя датирован пятнадцатым января, а возбуждение дела — двадцать первым октября. Три месяца. Без продления. Это прямое нарушение процессуального порядка.

В зале повисло молчание. Даже перо Соколова замолчало. Он прищурился, пальцы медленно закрыли блокнот, как крышку над ящиком с осами.

— Подозреваю, что защита использует формализм, чтобы затушевать идеологическую подоплёку дела, — сказал он с натянутой улыбкой. — Подсудимый не скрывал своей работы над книгой.

Анна подняла голову.

— Он не скрывал — это правда. Потому что не считал её противоправной. Потому что отправил её в научные круги и правозащитные организации. А не в подполье. Если бы он хотел скрыть это, он бы не хранил её на виду. Это не агитация, это документирование судебного процесса — к которому он имел отношение.

Гинзбург слегка наклонил голову. Его осанка оставалась ровной, хотя лицо всё ещё было напряжено. Анна почувствовала, как тянется тонкая нить между ними — не союз, не благодарность, а понимание. Он знал, что она тянет этот процесс, как канат над пропастью.

Судья Орлов перелистнул пару страниц в своём досье, затем поднял глаза и медленно сказал:

— Защита поднимает вопрос допустимости доказательства. Протест стороны обвинения я принимаю к сведению. Суд изучит процессуальные сроки.

Соколов прижал губы, но ничего не сказал. Его глаза блеснули холодным недоверием.

Анна вернулась к столу, села и выдохнула медленно, через нос. Сердце стучало так, будто кто-то стучал в дверь. Она опустила руки на колени, ощущая липкость ткани под ладонями.

«Если дойдёт до конца — эти бумаги, эти подписи, эти даты — станут не просто