Она сделала шаг ближе к столу. Голос остался холодным:

— Тогда зачем мы здесь? Вас тревожит закон, или то, что его использует кто-то не из вашей игры?

Михаил откинулся в кресле. Тишина повисла между ними. В кабинете было настолько тихо, что слышно было, как тикают старые часы на стене.

— Вы рискуете, — сказал он наконец. — Вы лезете в дело, где и прокурору не всё позволено. Вы — человек без прикрытия, без связей, без... — он замялся, —...без понимания, куда это может привести.

Анна посмотрела на рисунок. Артём. Наверное, сын. Или племянник. Она знала уже — вдовец. Остался здесь, в Ярославле, с ребёнком, с должностью, с тишиной, которую заменили книги и вечерние дежурства.

— А вы боитесь, — мягко сказала она.

Михаил нахмурился.

— Я обязан соблюдать рамки.

— Нет, вы просто боитесь системы больше, чем я — криминала.

Он резко встал. Но не подошёл ближе. Его руки сжались на спинке стула.

— Вы думаете, вы неприкасаемая? Что Москва сделала вас железной? Здесь другие правила. Здесь за такие трюки людей отправляют в лагеря. Или исчезают.

— А вы что, отправите меня? — Она склонила голову набок. — Или просто продолжите вызывать в кабинет и смотреть так, будто хотите предупредить, но не решаетесь?

Михаил замолчал. В его лице что-то дрогнуло — то ли усталость, то ли боль. Он посмотрел на рисунок, потом снова на Анну.

— Вы не такая, какой хотите казаться.

Анна чуть улыбнулась.

— А вы не такой, каким вас представляют ваши коллеги. И, похоже, не такой, каким были когда-то.

Он не ответил. Подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору. Снаружи — тёмное февральское небо, фонарь на углу, идущие по снегу силуэты. Он выдохнул — тихо, почти со стоном.

— Я не смогу вас защитить, если что-то случится.

— Я не прошу защиты. Только не мешать.

Михаил обернулся. Его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем полагается судье. В нём не было строгости. Только — беспокойство.

— Идите, гражданка Коваленко.

Она кивнула. Повернулась к двери. Прежде чем выйти, обернулась:

— Рисунок хороший.

Он опустил глаза.

— Да.

— Надеюсь, он знает, что у него хороший отец.

Она не ждала ответа. Закрыла дверь за собой — мягко, но с лёгким щелчком. И лишь в коридоре позволила себе улыбнуться. На миг. Потом лицо снова стало спокойным.

«Он дрогнул. Он уже не смотрит на меня как на угрозу. А это значит — следующий шаг будет сложнее. И опаснее».

Снаружи пахло чернилами, холодом и грядущей бурей.

Мокрый асфальт поблёскивал под тусклым светом уличного фонаря, который мерцал, будто срываясь с ритма. Анна подняла воротник пальто и прижала сумку к груди. Воздух был насквозь холодным, пахло дымом от далёкой котельной и сырой штукатуркой. Под ногами хлюпала каша из снега и песка.

Двор был пуст. Где-то в глубине подъезда хлопнула дверь. Кошка мелькнула у мусорного бака, шурша пакетами.

Анна остановилась у крыльца и достала ключ. Металл обжёг пальцы, когда она нащупала его в сумке. Вместе с ним пальцы коснулись чего-то нового — тонкий, плотно сложенный лист бумаги.

Она нахмурилась. Вытянула листок, раскрыла. Почерк был крупным, выведенным чернилами, будто специально, чтобы не ошибиться:«Работай на нас, или пожалеешь. Следующее предупреждение уже будет не письмо».

Анна не двинулась. Только медленно опустила руку с запиской и посмотрела вверх — на тёмные окна. Ни одного огонька. Тишина звенела в ушах.

«Началось. Я знала, что это будет. Но всё равно — по-настоящему страшно только сейчас».

Она аккуратно сложила записку, спрятала её во внутренний карман пальто и быстро вошла в подъезд. Сухой скрип ступеней под сапогами эхом отозвался в пустом подъезде. На втором этаже лампочка мигнула, будто повторяя фонарь на улице.

На следующее утро в коридоре суда пахло лаком, старой бумагой и потом. Окошко проветривания в конце коридора было открыто, но сквозняк только гонял запах по кругу.

Анна шла по коридору уверенно, но её рука сжимала ремешок сумки чуть крепче. Проходя мимо двери конторы следствия, она услышала:

— …ты просто приглядывай. Куда ходит, с кем говорит. Не надо лезть — только наблюдай.

Голос был тихим, но она узнала его сразу. Соколов.

Она замедлила шаг, и в щель между косяком и дверью увидела его — в сером костюме, блокнот на ладони, другой рукой он делал жест младшему следователю, молодому, с короткой чёлкой и нервной улыбкой.

— Всё по инструкции, — добавил Соколов. — Официальных приказов не будет. Но ты меня понял.

Молодой кивнул.

— Да, товарищ прокурор.

Анна пошла дальше, будто ничего не слышала. Только на повороте позволила себе остановиться и опереться на стену.

«Слежка. Он боится. И не может доказать — значит, пойдёт в обход. Отлично».

Она закрыла глаза на секунду. В голове всплыли кадры — Петров, которого она вытащила вопреки всему. Потом — начавшийся беспредел, передел воровских влияний, письма, угрозы, двое убитых «по ошибке». Всё это — потому что она защищала тех, кто, может, и не был чист, но не был тем, за кого их держали.

«Я хотела спасать диссидентов, а получила войну с бандитами».

Вдохнула. Выдохнула.

Вспомнила дело Лашковой — как судья вдруг поверил в женщину, сбежавшую с ребёнком от чиновника-алкоголика. Победа тогда стоила ей бессонных ночей, но принесла свет. Там не было угроз. Только справедливость.

Сейчас — совсем другая игра.

Дома, задернув шторы и включив настольную лампу, Анна достала записку. Бумага была грубая, желтоватая. Почерк — нет, не криминальный. Скорее, аккуратный. Значит, хотели подчеркнуть серьёзность. Но не кричали. Её предупреждали.

На краю листа — пятно от пальца, чуть размазанное чернило.

Она разложила рядом на столе свои дела. Дело Гинзбурга. Ксерокопии протоколов. Нарушения сроков. Запросы, которые она написала — от руки, советской пастой, чтобы не выделялись.

Сумка стояла рядом, как охраняющий пес.

«Если я остановлюсь — я уже виновата. Если продолжу — может быть хуже. Но если не защищу их, то кто?».

Анна встала и подошла к окну. На улице — всё тот же двор. Кошка снова рылась в пакете. Мужчина с авоськой брёл мимо. Жизнь шла. Внутри неё — страх. Но и ясность.

«Я не для этого сюда попала, чтобы дрожать».

Она повернулась к столу, взяла ручку и прижала ладонь к пустому листу бумаги.

Записка была сожжена в пепельнице