теперь знаешь, — Григорий ухмыльнулся, прищурился. — Там в конце папки — список. Соколов и талоны на ГАЗ-21, и сделки с кооперативами. Всё на бумаге. Он был аккуратный. Но люди, с которыми он работал, — нет.

Анна закрыла сумку, прижала к телу.

— Это мне хватит. Пока. Но ты не поднимай ставки слишком высоко. Я не на побегушках.

— А я не в благотворительности. Время — товар. Твои победы делают тебя дорогой.

Мимо прошла девушка с газетой и авоськой — быстрым шагом, не оглядываясь. Григорий поправил воротник.

— Далеко не шатайся. Сумка у тебя заметная.

Анна кивнула.

— Если исчезну — знай, что не потому, что испугалась.

— Знаю, — буркнул он, уже доставая новую сигарету.

Анна повернулась, шагнула на мост, за спиной зазвучал её собственный голос: «Раньше я искала правду в базах данных, теперь — в тёмных подворотнях с газетами и бандитами. Прекрасно, Коваленко. Просто современно».

Комната встретила её холодом. Свеча потрескивала на столе. Из кухни доносилось бормотание Веры Павловны про «жизнь без мужа и телевизора». Анна разложила свёрток: поверх дела Литвинова — серая папка с обложкой от школьной тетради.

Она достала лист: протокол опроса, дата — 12 января 1969. Затем — выписка о передаче конфискованных вещей. И дальше — та самая таблица: список фамилий, сумм и мест.

— …перевёл из кассы завода №346 — 250 рублей. Подпись: Соколов А.П.

Анна прижала ладонь к виску.

— Нашёлся.

Перелистывая листы, она замедлилась на акте о продлении сроков следствия. Пальцем обвела дату:

— Превышен тридцатидневный лимит. Статья 133 УПК. А дальше — постановление прокурора. Подпись не совпадает.

Она потянулась за комментарием к УПК. На полях карандашом: «Сроки следствия — ключ к прекращению дела при нарушении процедуры. См. постановление Пленума ВС №4 от 1964».

«Есть. Есть же!».

Сердце застучало быстрее. Она встала, подошла к окну. За стеклом — серый свет фонаря, капли на подоконнике, ночь. Всё это было чужим, странным, ненастоящим.

Но её руки держали дело. А дело — шанс.

В углу сумка с деньгами, откуда всё началось. От Петрова к Литвинову — через подкуп, страх и холод.

«Я спасу этого физика. Я ослаблю Соколова. А за свою совесть — разберусь потом».

Анна выпрямилась. Бумаги снова легли в папку. Свеча догорела, оставив запах воска и лёгкую сажу на стене.

Началась настоящая партия.

Зал Ярославского областного суда встречал ледяным сквозняком и стойким запахом лака, впитавшегося в стены, скамьи и само время. Над столом судьи, под стеклом, висел портрет Ленина, слегка перекошенный, будто тот с насмешкой смотрел на происходящее. В углу шептался дядька в фуфайке, рядом скучал комсомолец в новеньком кителе, а на галёрке устроились две местные журналистки с блокнотами в руках. Свет тусклых ламп отбрасывал на лица жёлтые пятна — лица были напряжённы, усталы, будто всё помещение затаило дыхание.

Анна стояла у стола защиты, поправляя гладкую ткань своего синего платья — аккуратного, советского, чуть великоватого. Волосы были спрятаны под тёмно-серым платком, лицо собранное. Перед ней лежала открытая папка: материалы дела Павла Литвинова, в том числе постановление о продлении сроков следствия — подписанное неуверенной рукой и явно с нарушением УПК.

— …в связи с отсутствием объективной возможности окончить предварительное следствие в установленные законом сроки, — голос Анны звучал ровно, но с каждым словом нарастал нажим, — следователь допустил превышение установленного тридцатидневного лимита, что, согласно статье 133 УПК РСФСР, влечёт необходимость прекращения дела при отсутствии продления, оформленного в установленном порядке.

Судья Орлов не перебивал. Он сидел, сложив руки на папке, и делал пометки простым карандашом. Его лицо было каменным, но в глазах читалось напряжённое внимание — особенно когда Анна слегка повернулась в сторону Соколова.

— Более того, — продолжила она. — Материалы дела содержат противоречивые сведения о сроках получения заключения эксперта и моменте предъявления обвинения. Возникает ощущение, что протоколы составлены… как бы это сказать… не в строгом соответствии с процессуальной дисциплиной.

Соколов шумно перелистнул бумаги на своём столе, пальцы дрогнули. Он поднял голову:

— Вы намекаете, гражданка Коваленко, что сотрудники прокуратуры фальсифицируют документы?

— Я ничего не утверждаю, — Анна удержала голос спокойным. — Я лишь зачитываю официальные материалы, подписанные, между прочим, представителями вашей структуры. Если вы хотите назвать это фальсификацией — это уже на вашей совести.

По залу прошёл шорох. На галёрке хмыкнул мужчина в ватнике. Кто-то негромко закашлялся. Павел Литвинов поднял глаза: они были полны усталости, но и сдержанной, отчаянной надежды.

— Я требую прекратить подобные намёки! — Соколов ударил ладонью по столу. — Защита использует спекуляции и клевету, чтобы увести суд от сути обвинения!

Анна сделала паузу. Подняла взгляд на судью.

— Я не перехожу на личности, ваше чест… товарищ судья. Я просто обращаю внимание на факт: определённые фамилии, фигурирующие в материалах, ранее упоминались в связи с распределением дефицитных товаров и нецелевым использованием средств профсоюзов. В их числе — и прокурор Соколов.

Молчание в зале было почти физическим. Глухим стал даже скрип половиц. Михаил Орлов отложил карандаш, поднял глаза. Его голос прозвучал спокойно:

— Защита, у вас есть доказательства этим утверждениям?

Анна слегка наклонилась к столу, вытянула один лист — не оригинал, а копию, отпечатанную на машинке, с заметками на полях.

— К делу Литвинова они отношения не имеют. Но если суд посчитает необходимым, я готова передать их в инстанции, имеющие право рассматривать деятельность сотрудников прокуратуры.

Соколов резко задвинул стул, встал.

— Это шантаж! Суд не может допустить, чтобы...

— Товарищ Соколов, — Орлов поднял руку. — Пока вы не опровергли процитированные материалы, воздержитесь от эмоций.

Соколов покраснел, сжал губы, снова сел. Лицо его стало пятнистым, движения резкими. Он торопливо перелистывал свой блокнот, карандаш в руке дрожал.

Анна сделала шаг назад, прижав руки к телу.

«Ты только что поставила под удар себя, свою крышу, своё дело. И Соколова. Молодец, Коваленко. Летишь красиво».

— Продолжайте, — коротко сказал Михаил.

Анна повернулась к залу.

— Нарушения сроков следствия, отсутствие продления, сомнительная подоплёка обвинения — всё это делает невозможным признание вины моего подзащитного. Павел Сергеевич Литвинов действовал открыто, его действия не содержат признаков состава преступления. Применение статьи 70 УК РСФСР в его случае — юридическая ошибка и политическая демонстрация, а не правосудие.

Она замолчала. В зале было так тихо, что слышно было, как журналистка на галёрке заскрипела ручкой о бумагу.

После заседания, в