— Это что, для пинцета?

— Это щипцы для завивки ресниц, — подчеркнула она. — Стальной сплав, гнутая форма, упругий захват. Не из гвоздя, между прочим. И вот зеркало. Не бьётся.

— Ты меня за дурочка держишь?

— Я тебя за барыгу держу, — резко ответила Анна. — Вали всё, что ты мне обещал: валенки и шарф. И я исчезаю отсюда.

Григорий посмотрел на неё с прищуром.

— С тобой торг — как с прокурором Соколовым. Вечно орёт, но всё равно даёт, — буркнул он. — Ладно. Только шарф с молью. Берёшь?

— Если моль тёплая — беру, — огрызнулась она, сунув зеркало обратно.

Он залез под ящик и вытащил серый, пахнущий нафталином шарф и тяжёлые, настоящие валенки — с бурой подметкой, не новые, но крепкие. Она провела пальцами по шерсти, чувствуя, как в ней шевелится благодарность — да, даже за это.

— Сделка? — Кивнул он.

Анна протянула щипчики, но в тот же момент почувствовала — кто-то наблюдает. Глаза сами нашли его: в толпе, у стенда с табачными изделиями, мелькнул мужчина в сером пальто. Он будто специально замер, не торопясь к прилавку. Глаза его коснулись её и скользнули дальше, но этого хватило — тревога всколыхнулась.

— Быстро, — прошептала она. — Забирай, я пошла.

— Эй, подожди, — Григорий потянулся к ней. — Ты чего такая? Это не стукач, это Володя, он мясо берет…

Анна уже натягивала шарф на уши, втаскивая валенки поверх носков.

— Всё. Я опаздываю. Спасибо, — и исчезла в толпе, почти не оборачиваясь.

За спиной скрипел снег, гремел голос из громкоговорителя, кто-то спорил о цене за килограмм моркови, дети кричали у санок. А она шла сквозь всё это — медленно, не по-московски, как училась. Внутри было тепло от валенок, но холод от страха не отпускал.

«Теперь я настоящая. В шарфе, в валенках, с зеркалом на обмен. И всё равно чужая», — подумала она.

Она остановилась у стены с облупившейся краской. Плакат «Труд — дело чести» был покрыт снегом, словно стыдился сам себя. Издали донёсся голос Григория:

— Береги щипцы, адвокатесса. У нас таких не делают.

Анна пошла дальше, сжимая сумку. Тень в сером больше не появилась. Но она знала — появится снова.

Вечер февраля затаился в углах коммунальной кухни, где сквозняк гулял между облезлыми стенами и дрожащими стёклами. Печь потрескивала, выбрасывая слабое тепло, но уголь, подкинутый неловкой рукой, больше дымил, чем грел.

Анна, в сером свитере и шарфе, закатанном по уши, стояла на коленях перед раскрытым топливником. Руки были чёрные, лицо тоже. Дрова крошились, не желая схватываться. Сажа оседала на подоле юбки, но ей было всё равно — главное, чтобы печь наконец разгорелась.

— Ох, да вы её опять душите, как мужика без премии, — проворчала Лидия, упираясь ладонями в бока. — Кто так топит? Ну кто?

Анна выпрямилась, чихнула от дыма.

— Я кладу по инструкции. Сухие вниз, уголь сверху. Как вы вчера говорили.

— Я говорила — вначале бумагу, потом тонкие лучинки, потом уж остальное! — Лидия шлёпнула ножом по доске, где резала картошку. — А вы чего туда напихали? Энциклопедию?

— Газету, — сдержанно ответила Анна, отступая к стене. — «Правду».

— То-то и видно. Не горит, как и партия.

За столом уселась Вера Павловна в халате с лиловыми ромашками, с газетой в руках и неизменным «Огоньком» рядом.

— Уголь нынче как золото, — заметила она. — А мы, между прочим, норму сдаём. Не на загранице, чтоб сорить.

Анна закатила глаза, но только внутренне. Вслух произнесла:

— Я понимаю. Просто... я ещё учусь.

Иван, рабочий с соседнего завода, уселся с кружкой чая и сигаретой в зубах, кивнул:

— Надо с улицы печника пригласить. Там дед в первом подъезде — так он без дров только взглядом разжигает.

Лидия фыркнула:

— А ты бы ещё к нему со свечкой пошёл. Нет уж, пусть товарищ Коваленко учится. А то вчера свет оставила, сегодня — дрова сожгла. Завтра, гляди, электросамовар потребует.

Анна наклонилась снова, втиснула в печь старую щепку, вспоминая, как в Москве 2005 года у неё в ванной стояли тёплые полы.

«Тут дрова — как валюта, а я учусь быть нищей», — с усталым сарказмом подумала она.

Пламя вдруг хищно лизнуло сухую лучинку, и внутри что-то треснуло — уголь начал схватываться. Тепло медленно поползло по кухне.

— О! — Удивлённо крикнула Лидия. — Ну, что, адвокат, не всё потеряно.

Анна выпрямилась, отряхивая руки.

— Могу теперь преподавать. Или открыть кружок.

— Откроешь ты у нас ведро угля, — буркнула Лидия. — Завтра дежурство твоё, между прочим. Полы, стол, раковина. По графику.

— Видела, — кивнула Анна, бросив взгляд на бумагу с дежурствами, приколотую гвоздём к стене. — Отмою всё. Даже вашу доску.

— Ага. И мои нервы, — Лидия снова фыркнула, но в голосе мелькнуло снисхождение.

Анна достала платок, вытерла пальцы. Сумка стояла у стены, подальше от печки. Она проверила: книга «История КПСС» на месте, заметки внутри.

«Он был там. Я видела тень у рынка. Если это Соколов, то он меня уже пасёт. Или хуже — не он», — холодок пробежал по спине.

— О чём задумалась? — Вера Павловна опустила газету. — Лицо — как на следствии.

— Устала, — коротко ответила Анна. — День длинный.

— День у всех длинный, — тихо добавил Иван. — Особенно в феврале.

Печь зашипела. Комната наполнилась настоящим, живым теплом, не городским. Снаружи ветер гнал по подоконнику пыльный снег. А в кухне на секунду стало уютно.

Анна опустилась на табурет, обняв колени.

«Если переживу февраль — выживу в этом веке», — подумала она.

Соседи говорили, кто-то смеялся, Лидия ворчала — но печь горела. И в этом, пусть крошечном, огне было начало адаптации.

В зале было сыро, как в подвале. Старые деревянные стулья скрипели при каждом движении, будто жаловались на судьбу. Свет от проектора пробивался сквозь клубы сигаретного дыма, рассеиваясь в полумраке. Чёрно-белый фильм шёл на экране уже двадцать минут, торжественно воспевая «героизм советского народа на трудовом фронте».

Анна сидела в заднем ряду, кутаясь в шарф. Валенки согревали только до щиколотки, а сквозняк с щели у стены проникал даже сквозь шерстяные носки. Она прижала сумку с заметками к себе, будто это была