— До завтра, адвокат Коваленко.

И добавил, не оборачиваясь:

— Не опаздывайте. Мне нравится, когда вы разрушаете прокуратуру с точностью до минуты.

Анна осталась стоять, глядя на рисунок. Сердце билось ровно. Впервые за долгое время — ровно. И тихо.

«Я действительно начинаю здесь оставаться», — подумала она. И ей стало немного страшно. И чуть светло.

Глава 16: Зима советских улиц

Раннее февральское утро щедро сыпало морозом. Воздух в Ярославле был настолько резким, что щёки Анны тут же покрылись ледяной стянутостью, как будто кожа стала тоньше. Она шагала быстро по узкому тротуару, уклоняясь от куч снега, которым дворовые рабочие в ватниках и ушанках с завидным спокойствием подчищали проезжую часть.

«Там зима была декорацией, а здесь — враг», — раздражённо подумала Анна.

Снег хрустел под её сапогами — неуклюжими, купленными на базаре у старушки за рубли, от которых ещё пахло нафталином. По правую руку, у облупившегося дома, дети визжали, катаясь на деревянных санках. Один мальчишка в ватных штанах и растянутом свитере кубарем слетел с горки, поднялся, хлопнул себя по штанам и закричал:

— Не считается! Я не сам упал! Валера толкнул!

Анна машинально улыбнулась. В этой кутерьме детского смеха и румяных щёк было что-то искренне светлое, невинное — и пугающе чужое.

С противоположной стороны улицы доносился голос из громкоговорителя на столбе:

— …наши трудовые коллективы встретят весну с высокими производственными показателями! Труд — честь советского гражданина…

Голос затих, потерявшись в завывании ветра, и Анна поёжилась. Её дыхание обращалось в белёсые облака. Она прижала сумку к себе: внутри, под переплётом книги «История КПСС», были аккуратно спрятаны заметки по делу о ДТП, где пересеклись интересы сына судьи и отпрыска криминального авторитета.

«Одного я спасу, другого — продам», — подумала она, и от этого стало особенно холодно.

Её внимание привлёк милиционер в шинели, стоящий у входа в аптеку. Он неспешно проверял документы у пожилого мужчины в сером пальто, что-то записывая в блокнот. Анна резко сбавила шаг и свернула во двор. В голове сразу вспыхнули тревожные образы — слежка, прослушка, отчёт Кузнецова, записка с угрозой.

В переулке пахло углём и холодом. Возле стены стояли деревянные ящики, в одном из которых мёрзла старая капуста. Продавщица из соседнего гастронома выносила мусор и обернулась, увидев Анну.

— Морозит-то как! — Бросила она по-доброму. — Опять, говорят, тридцатник будет. Привыкнуть бы уже!

— А вы к такой привыкли? — Неожиданно ответила Анна, кутаясь плотнее.

— Да куда ж мы денемся, — пожала плечами женщина. — Только бы трубы не перемёрзли. А у вас пальтишко тонкое. Москвичка?

Анна кивнула, не уточняя, из какого года.

— Надо бы дублёнку достать, — посоветовала та. — Или хотя бы фуфайку у кого попросить. На барахолке бывает. Только спросите кого-то своего.

Анна поблагодарила и пошла дальше, проходя мимо старых окон с ледяными узорами. В одном она увидела кота, сидящего на подоконнике, — пушистого, довольного, греющегося на тёплом коврике. Её передёрнуло.

«Даже кот здесь устроился лучше, чем я», — с досадой подумала она, чувствуя, как холод пробирается к лопаткам.

У колонки возле подъезда стояли двое рабочих. Один наливал воду в жестяное ведро, другой отстукивал лёд с сапог.

— Опять Кузнецова видели возле суда, — сказал один. — Что-то мутит, я ж тебе говорю. Не просто так он за ней следит.

— За кем?

— Да за этой, новой. Красивая, но шустрая. Всё ей мало, всё она суды выигрывает.

Анна прошла мимо, не подав вида, что услышала. Сердце ускорило ритм.

«Так. Уже слухи. Значит, пора искать дублёнку. И адрес, где отпирают чёрные ходы», — отчеканила она про себя и ускорила шаг.

Возле школы, где дети разбирали санки и хлопали друг друга снежками, Анна на мгновение остановилась. Один мальчик, в огромной вязаной шапке, протянул девочке снеговика — с пуговиц вместо глаз и морковкой, торчащей набок. Она рассмеялась, и Анна уловила тот короткий, щемящий момент, когда казалось, что всё это — не сон, не иллюзия, а её жизнь.

«Я в этом времени. До костей. До замёрзших пальцев. До чужих голосов за спиной», — подумала она.

Она свернула на следующую улицу. На углу — плакат: «Слава КПСС!», покрытый изморозью. Красные буквы поблёскивали, словно намеренно насмехаясь. А впереди — снова громкоговоритель, снова голоса, снова запах угля.

Сквозь холод, сквозь тревогу, сквозь нарастающее чувство, что город смотрит ей в затылок, Анна шла вперёд.

Она уже не чувствовала пальцев ног, но знала: день только начинается.

Полдень февраля завёл Ярославль в морозные тиски. На замёрзшем рынке хрустел снег, у лотков толпились женщины в платках, глухо торгуясь за квашеную капусту, грязная крошка которой щедро посыпала доски прилавков. Воздух пах дымом из печных труб, углём, мокрыми валенками и холодной капустой.

Анна шагнула через кривой бордюр и оказалась среди прижимистых толп, сжав сумку на груди. Под пологом советской пропаганды, звучащей из громкоговорителя на фонарном столбе:

— Товарищи, план выполнен досрочно, задание Родины — честь для трудящихся» — рынок гудел тёплым гулом жизни.

— Бери, не пожалеешь, картошка сладкая! — Крикнула ей бабка в тулупе, поправляя снежную горку на прилавке.

Анна не ответила. Шла мимо, стараясь не выглядеть слишком прямой в осанке, слишком быстрой в походке. Её выдавала каждая мелочь — не по сезону тонкое пальто, модный, хоть и видавший виды, платок, и сумка, в которой покоилось единственное, что у неё осталось из «будущего» — новая, ещё в упаковке, блестящая металлическая щипчика для ресниц и миниатюрный футляр зеркала с надписью Paris, 2004.

«Моя косметичка — валюта, а не мода», — усмехнулась про себя она, свернув за мешками с углём.

Там, за грудой чёрных мешков, стоял Григорий. В потёртой кожанке, с неприкрытым, пепельным взглядом и вязаной шапке с оторванной подкладкой, он щёлкал семечками и левой рукой, в кожаной перчатке без пальцев, перебирал пачки «Беломора».

— Вот она, — хмыкнул он, заметив Анну. — А я думал, мёрзнешь под судом.

— Там теплее, чем здесь, — буркнула Анна, дрожа всем телом. — Долго ещё?

— А спешка тебе к лицу? — Усмехнулся он. — Показывай, чего принесла. Только чтоб не как в прошлый раз, с губной краской для партийной бабы — мне за неё чуть ухо не оторвали.

Анна вытащила щипчики и зеркало. Григорий поднёс ближе, покрутил в пальцах, блеск металла