лицо налилось злобой, глаза сузились, руки сжались в кулаки, словно он только что проглотил кость.

Он подошёл ближе.

— Это была ловко поставленная сцена, товарищ Коваленко. Но запомните: у таких побед всегда есть последствия.

— Я рассчитываю на это, — Анна не отвела взгляда.

Соколов усмехнулся, ядовито:

— Надеюсь, вы крепче держитесь за свои источники, чем за закон. Потому что один из них скоро даст течь.

Он повернулся на каблуках и ушёл, оставив за собой запах дешёвого одеколона и незавершённой угрозы.

Анна опустилась на скамью, руки всё ещё дрожали. Она услышала, как щёлкнула застёжка. Обернулась — Михаил, уже без мантии, наклонился над столом, собирая бумаги. Его движения были нарочито деловыми. Но он обронил папку. Та раскрылась. Несколько листов выпали. Среди них — один, выделенный красным карандашом.

Он не поднял её сразу. Подождал, пока Анна приблизится. Сделал вид, что возится с другой стопкой.

— Осторожно, не потеряйте материалы. Бывает, дело выиграешь, а подтверждение исчезает.

Анна медленно подняла лист. Документ касался другого дела — с пометкой: «подозрения в фабрикации доказательств». Подпись — Соколов.

«Старый приём», подумала Анна.

В документе мелькала фамилия…. Но она не успела рассмотреть подробнее — Михаил аккуратно закрыл папку.

— Это случайно выпало? — Тихо спросила она.

— В таких залах часто случаются случайности, — сказал он, не глядя. Потом добавил. — Вы молодец. Сильная защита.

— Спасибо. Но теперь, боюсь, мне стоит поспешить.

Он посмотрел на неё впервые за день не как судья.

— Не идите одна, Коваленко. У вас появилось слишком много… почитателей.

Анна кивнула.

— У меня всегда был дурной вкус на публику.

Он усмехнулся. Но в его взгляде была тревога.

На выходе из суда Павел Литвинов догнал её.

— Спасибо вам, Анна Николаевна. Вы не представляете…

— Представляю, — она сжала его руку. — Просто держитесь подальше от митингов на ближайшие пару лет.

— Вы же знаете, я всё равно не замолчу.

Анна улыбнулась.

— Тогда держитесь подальше от Ярославля. Хотя бы до следующей эпохи.

Он ушёл в толпу, растворился среди шинелей и ватников. Анна осталась стоять одна. Холодный воздух ударил в лицо. Над городом висело бледное февральское солнце.

Анна сжала губы.

«Значит, это твой ход, Михаил. Сначала ты помогаешь мне, потом просишь меня защитить его. Или… защитить себя?»

Она убрала лист внутрь папки. Вокруг сновали прохожие. Советские плакаты на стенах, запах хлеба из соседней булочной, гулко проезжающий ЗиЛ — всё это уже не пугало её. Но теперь в ней поселилось новое чувство.

Они вышли почти одновременно — из разных дверей, но с одинаковой тенью на лице. Вечерний коридор здания суда был пуст — только эхо их шагов и тусклая лампа, мерцающая у лестницы. Анна задержалась на пролёте, прижала сумку к боку и посмотрела вниз, в серо-жёлтую глубину. Там, внизу, пахло пылью, табаком и сыростью — запах позднего СССР, который въедался в волосы, в пальто, в мысли.

Михаил появился из-за угла без мантии, в обычном тёмном костюме. В руках — портфель, из которого торчала папка, и та самая детская картинка. Он остановился рядом, не глядя на неё.

— Вы ждёте, пока все разойдутся? — Тихо спросил он.

— Жду, пока перестанет трясти, — ответила Анна, не оборачиваясь. — Иначе будет заметно.

— Вас снова кто-то поджидал у выхода?

— Пока только тени. Но я не уверена, что завтра их не станет больше.

Он кивнул, как будто ожидал такой ответ. Поднялся на одну ступень выше неё — теперь они были на уровне взгляда.

— Я хочу понять, — начал он, глядя прямо. — Зачем вы делаете это. Я видел, как вы шли на обострение. Нарушение процедуры, подкуп свидетеля, незаконный доступ к архиву. Это не методы адвоката, Коваленко. Это… война.

Анна усмехнулась, но глаза остались серьёзными.

— А если я вам скажу, что в войне я давно? Просто сейчас линия фронта — тут.

— И вы не боитесь, что этот фронт сомкнётся у вас за спиной?

— Боюсь. Постоянно.

Она сделала паузу. Тишина лестничной клетки сгущалась, будто стены тоже слушали.

— Я не ради себя. Ради таких, как Литвинов. Ради того, чтобы хоть кто-то здесь знал, что закон можно использовать не только против.

Он долго молчал. Потом достал из портфеля рисунок. Протянул ей.

— Это Артём. Нарисовал нас. Семью. Он решил, что вы теперь с нами.

Анна замерла.

— Я не…

— Я знаю, — он опустил руку. — Просто… он начал спрашивать о вас. Кто вы. Почему говорите с ним, как мама. Почему не боитесь судьи.

Анна отвела взгляд. Губы дрогнули.

— Я не мама. Никогда ею не была. Никогда не смогу.

Слова вышли тише, чем она ожидала. И оттого — страшнее.

Михаил кивнул. Не с жалостью, а как человек, который услышал слишком многое и решил ничего не говорить вслух.

— Но вы вели себя как человек, которому можно верить. Для него это важнее.

Анна сжала ремешок сумки.

— И вы мне верите?

— Нет, — он усмехнулся. — Но я вижу, что вы честны в своём безумии.

Она взглянула на него. Свет от лампы над головой рисовал на его лице жёсткие тени. Но в глазах — ничего жёсткого. Только усталость. И что-то похожее на уважение.

— Вы ведь оставили ту папку специально, — сказала она. — Сроки, подписи, приказы — это всё не бывает случайным.

— Я оставил, потому что хотел знать, воспользуетесь ли вы. И вы воспользовались.

— И теперь?

Он подошёл ближе, на полшага. Их разделяла только пыльная перила.

— А теперь я прикрою вас, насколько смогу. Но дальше — вы одна. Против прокуратуры, против бандитов, против людей, которые не хотят, чтобы кто-то выделялся.

Анна кивнула. Тихо.

— Я привыкла быть одна.

— Но это не значит, что вам должно быть хорошо.

Они стояли, молча, пока лампа над ними не мигнула ещё раз и не потускнела. Внизу на первом этаже что-то хлопнуло — дверь или окно. Лестничная площадка снова опустела.

Михаил поднёс к её ладони рисунок. Лёгкое движение, не касаясь.

— Возьмите. На память.

Анна взяла. Бумага была мятая, но цвета яркие. Красный, зелёный, синий. Как в детстве. Как в жизни, которой у неё никогда не было.

— Спасибо, — сказала она.

Он уже спускался по лестнице, когда бросил через