их смены. В отличие от потомков. ШДД в своем ответе Хватову имитировал незабвенный вопросно-ответный стиль сталинской прозы: «Какие же могут быть выводы из всего вышесказанного?» Выводы также были грубоватыми. Даже по сталинским меркам, которые великим гуманизмом не отличались:

«Наконец, в заключение хочется пожелать Вам внимательно прислушиваться к критике по Вашему адресу и не тратить время на „опровержения“, „открытые письма“ и т. п. и не отнимать драгоценное время у критикующих Вас на добавления к своим критическим замечаниям. Хоть это будет и нескромно, однако я позволю себе сказать Вам, что я прислушивался к критике даже таких „музыкальных деятелей“, как Захаров, и не писал „опровержений“, „открытых писем“ и т. п., хотя этот музыкальный деятель порой был просто груб по моему адресу. Лучше бы Вы вместо сочинений „открытых писем“ сочинили бы хорошую песню, хотя я понимаю, что это гораздо труднее, нежели сочинение „открытых писем“».

ШДД и здесь лукавил. Он отвечал критикам в покаянных публичных выступлениях. Известна практика написания Шостаковичем «закрытых писем». А многие его «открытые письма» издателями не считались публикабельными и потому не печатались. Даже Лебединский, которого трудно заподозрить в сентиментальном русском патриотизме, снизил накал саркастического гнева и издевательского пафоса, которым дал себе волю Дмитрий Дмитриевич. Принятый в ряды РКП(б) в октябре 1919 г. политотделом 26-й стрелковой дивизии Лебединский вспомнил о внимании к хору самого Ленина. Причесал это письмо, снабдил его библиографическими ссылками на опубликованную литературу. Он понимал, чем могла грозить неотредактированная и неотретушированная отправка письма в центральный орган ЦК КПСС – газету «Правда». Он оберегал Шостаковича и, разумеется, себя и свое будущее участие в его фольклорных проектах, на которые он справедливо рассчитывал как плату за «участие» в жизни и судьбе композитора. В одном он перещеголял автора, назвав перечисленных Шутовым композиторов «посредственными» (тех же Захарова и Коваля). Редактор утрировал пассажи, проникнутые ненавистью к покойному Захарову. Но только тогда, когда в них не было фактов, дат и событий. Усилил лишь то, что сегодня принято называть «оценочными суждениями»:

«Подавляющее большинство произведений Захарова – это типичный репертуар городской, театрально-хоровой эстрады: сценки из деревенской жизни, кстати сказать, переряженной и загримированной до неузнаваемости, действующие лица которой почти всегда были превращены в неких „пейзан“. Да и самый элементарный музыкальный анализ песен Захарова неопровержимо устанавливает очень большое обеднение в них музыкального языка русской народной песни.

Конечно, подобная жанровая разновидность русской городской эстрады, возможно, имеет право на существование, но не нужно проводить знак равенства между песнями Захарова и русской народной песней, т. е. народным творчеством, знак равенства, настойчиво проводимый в некоторых статьях и брошюрах, посвященных Захарову и хору им. Пятницкого».

Эти русские «пейзане» отсылали нас к анонимным редакционным статьям времен «керженцевщины». Например, к «Балетной фальши», где о балете «Светлый ручей» утверждалось, что в нем есть «соскочившие с дореволюционной кондитерской коробки сусальные „пейзане“, которые изображают „радость“ в танцах, ничего общего не имеющих с народными плясками ни на Кубани, ни где бы то ни было». Четверть века спустя маятник качнулся в другую сторону. Вендетта состоялась. Ряжеными сусальными «пейзанами» был объявлен образец государственного русского фольклора – столь любимый Сталиным Хор имени Пятницкого. Так же как в 1959 г. политическое убийство Мухтара Ашрафи было заказным. ШДД, поехав в Ташкент, лишь выступал в роли наемного исполнителя воли темных антиузбекских сил в кремлевском руководстве, так и интеллектуальное и профессиональное убийство Хора Пятницкого было явно ангажированным. Публичным, санкционированным, согласованным аутодафе. На этот раз композитор был не во враждебном Ташкенте, где его якобы пытались отравить и отправить на тот свет, а на своей территории, под чуткой опекой кураторов съезда. Поэтому заказ был выполнен образцово. Да и о каком сопротивлении можно было говорить, если даже антисталинский доклад Хрущева на ХХ съезде был выслушан при гробовом молчании и без малейшего протеста огромного зала Большого Кремлевского дворца. После выступления ШДД можно было ставить крест на российской государственности.

В последний день съезда, 7 апреля, на утреннем заседании председательствует Хренников. Наступает решающий момент выборов правления нового союза. Правление – это «центральный комитет» союза, руководящий орган между съездами. Первый секретарь объявляет, что «партгруппа выбрала список кандидатов в наши руководящие органы». В нем пропорционально представлены местные организации. По возможности нужно, чтобы в правление вошли лица, не связанные с работой в других выборных структурах, чтобы в нем была молодежь, «вошли наши женщины», композиторы и музыковеды. Затем оглашают список из 58 фамилий кандидатов для выборов. Лимит его состава ограничен 58. Это по-партийному. Дабы исключить инакомыслие, разброд и фальшивый буржуазный парламентаризм. На 58 мест – 58 кандидатов. По количеству других предложений не было. Звучат фамилии и города: «Хачатурян – Москва». Отрепетированный и назначенный заранее голос из зала: «Оставить». Шостакович называет имя: «Хренников – Москва». – «Оставить». В списке кандидатура ШДД. Хренников предлагает подвести черту под списком. Теоретически могут случиться вычеркивания фамилий. Но отменить тайное голосование и голосовать открыто, поднятием рук, не могут. Это – нарушение устава. Раздается робкий вопрос: «Допустим, мы выбрали ½. Будут довыборы?» Хренников исключает даже видимость дискуссии по такому казусу: «Это праздные вопросы. Будем голосовать, а тогда посмотрим, что у нас получится». Голосуют.

Затем наступает торжественный момент принятия клятвы композиторов в верности родному ЦК. Слово для зачтения ответа на приветственное обращение Бюро ЦК КПСС по РСФСР в адрес съезда предоставляется тов. Шостаковичу Д.Д. Симметрия была заключена в сценарии действа. В первые минуты съезда ШДД призывал символично усадить во главе собрания за полированный стол-трибуну, в невидимый «почетный президиум» образы-заменители всего Президиума ЦК КПСС. Теперь же, под занавес мероприятия, тот же ШДД зачитывает благодарственное письмо и клятву верности малому штабу большевистской партии. В тот момент в глазах многих в зале триумф Дмитрия Дмитриевича выглядел наконец-то наступившим торжеством исторической справедливости в отношении отдельно взятого индивидуума. Когда-то предупрежденный в редакционной статье в «Правде» («Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ждет, чего ищет в музыке советская аудитория»), призванный в решении Политбюро о «Великой дружбе» к ответу за «антинародные, формалистические извращения», сегодня этот человек-легенда, прошедший через все испытания и шельмования, выступал связующим звеном между советской музыкой и высшим партийным руководством. Своеобразным приводным ремнем. Он сам не предполагал, что впереди открывалось будущее выдающегося политического деятеля: аудитории партийных съездов и всесоюзных парламентских сессий. Георгиевский зал, Грановитая палата и Соборная площадь Кремля. Налицо имелись все ингредиенты для монументальной программной картины в жанре классического социалистического реализма кисти маляров из мастерской художника Дмитрия Налбандяна. Под условным названием: «Триумф русской советской