ярких и своеобразных странице в истории русского песенного искусства». Он был воспитан на «великолепных традициях русского народного творчества». Наконец, он был назван «принципиальным, скромным и отзывчивым человеком»[266]. В духе ХХ съезда ШДД принялся за разрушение авторитетов, массированную дискредитацию репутаций, в том числе усопших людей. Действительно столпов советской культуры сталинской эпохи, но далеко не самых оголтелых и одиозных. Отнюдь не самых из самых. Делал он это без тени самокритики, например, по отношению к программам того же ансамбля песни и пляски НКВД и своего участия в их составлении. Некоторые номера «глубоко возмутили» оратора: «Но то, что сделал композитор Хватов (в стенограмме „тов. Хватов“) с „Камаринской“, меня глубоко возмутило, и надо было совсем не обладать чувством скромности, чтобы после „Камаринской“ Глинки позволить себе выпустить „Камаринскую“ Хватова в его аранжировке». Прочитав слово «Камаринская» и имя Глинки, соединив в единую линию предыдущие точки-ориентиры («Коваль» и «Захаров»), читатель получает знакомый рисунок, сделанный на приснопамятном совещании в ЦК ВКП(б) в январе 1948 г. накануне опубликования постановления «Об опере „Великая дружба“». Там так же, но в роли обличителей формалистов громыхали Коваль и Захаров, а на примере «Камаринской» поучал антинародных композиторов-формалистов Жданов. Неужели Шостакович мстил? Тем же оружием и теми же снарядами? Через двенадцать лет? Терпеливо ждал все эти годы, слушая выступления Захарова, читая «академические» статьи о себе Коваля в журнале «Советская музыка». Затаившись, выжидал момента для мести. Наконец-то час для реванша настал, и он ударил в сердцевину, в средостение. Более символичного объекта (Хор имени Пятницкого) и произведения («Камаринская») найти было трудно. Отомстил триумфально, публично, с трибуны высокого собрания. Неважно, что Захарова уже четыре года не было с нами. Походя назвал «очень слабыми» произведения фронтовика Юрия Алексеевича Щекотова, Зиновия Львовича Компанейца и сибирского композитора Владимира Федоровича Лаврененко. Сделал лишь один реверанс в адрес обработки Ковалем народной песни «Эй, ухнем». Вывод прозвучал безапелляционный:

«Я начал с того, что мы не можем стать вровень с замечательными композиторами-классиками в том, как они использовали народную песню, и поэтому наша вина, что получилась такая плохая программа такого интересного коллектива из-за того, что там не работают в настоящее время квалифицированные и талантливые русские композиторы».

Затем оратор сменил тему и призвал коллег-композиторов и ученых-музыкантов давать побольше работ по русскому фольклору. Он похвалил книжку о современных народных песнях Куйбышевской области. Что прозвучало как программа по розыску и публикации фольклорного русского материала на местах. Он свел бытие русской музыки в стране-сверхдержаве к фольклористике. Что и требовалось доказать. Начав с «кесарю кесарево», ШДД им и закончил, воздав хвалу приветствию Бюро ЦК КПСС по РСФСР в адрес съезда: «И мне кажется, что ответить на приветствие ЦК КПСС, которое мы получили, мы сможем только делом, только своим творчеством».

Все это прозвучало эхом ответа Керженцева тем далеким трагическим летом 1937 года на заданный ему Шостаковичем вопрос о требуемой от него линии поведения в связи с казнью Тухачевского. Керженцев написал тогда: «Я получил Ваше письмо, я считаю, что Ваша политическая репутация будет определяться в значительной степени Вашей творческой продукцией – ее характером, направленностью и качеством».

При Хрущеве императивы не изменилась, но усложнились. Политическая репутация ШДД отныне будет определяться его политической деятельностью. Единством слова и дела. Выступление ШДД вызвало шок среди делегатов съезда. Понятно почему. Нельзя было не задать себе целого ряда вопросов. Эта речь санкционирована? Авторизована? Кем? На каком уровне? Что сие значит? Это прелюдия к разгону хора? К замене его руководителей? Глобальному изменению политики? Отныне: «Нет – русской народной музыке!»? Наступает конец дорогостоящим федеральным государственным бюджетным учреждениям культуры – профессиональным хорам и ансамблям? Почему начали с России? Давайте абстрагируемся. Можно ли было предположить себе, что на съезде советских композиторов Украинской ССР один из ведущих композиторов республики (Лятошинский, Данькевич или Майборода) устроит разнос Государственному ансамблю танца Украины под руководством Павла Вирского или Государственной капелле бандуристов? Или в Грузии Андрей Баланчивадзе публично замахнется на ансамбль народного танца (Сухишвили-Рамишвили)? В Таджикистане – на рубаисток и шашмакомы в исполнении Барно Исхаковой? Только в России это оказалось возможным и допустимым, приветствовалось организаторами и кураторами съезда композиторов, да к тому же артикулировано устами главного композитора страны.

ШДД выступил в роли киллера крупнейшего русского национального музыкального коллектива. Тем самым серьезно поколебал даже робкую в условиях коммунистического диктата идею русского музыкального возрождения и любые связанные с ним ожидания, которые могли существовать до съезда. Он насытил выступление негативом. Не предложил взамен ничего положительного. Многие делегаты съезда могли справедливо понять, что это – партийная линия. Но для ликвидации не была необычным поручением. Всего лишь год назад он ездил в Ташкент провести собственным руками политическую казнь живого узбекского классика Мухтара Ашрафи. Разумеется, под благородным предлогом борьбы с «плагиатом» (на деле широко практиковавшимся в СССР в те десятилетия «совместительством»). ШДД до последних дней будет считать, что в ту поездку узбекские товарищи его чуть не отравили. Тогда ему пришлось сбежать на самолете из Ташкента, не выполнив поручения. Но ведь он на него согласился. Неужели пятикомнатные квартиры и их обмены и размены, дачи с участками, автомашины и гаражи к ним того стоили? Получается, что да. Если он мог без малейшего угрызения совести выполнить подобное задание по отношению к крупнейшему узбекскому композитору (безотносительно степени его вины в «плагиате», которая могла быть установлена только в судебном порядке), то почему это должно вызвать какое-то удивление в случае с главным русским народным ансамблем? То, что речь шла о продуманной акции, а не о какой-то спонтанной эмоциональной вспышке, говорит то, что атака на Хор имени Пятницкого сопровождалась фактическим запретом на выступление в дни съезда в Москве второго выдающегося русского коллектива – Государственного русского народного оркестра имени Н.П. Осипова. Дважды – это уже не совпадение, а политика. Сомнений не было. Новый курс Кремля, на примере музыки, был очевиден. Атака на Хор Пятницкого в переводе на политические реалии означала, что никакой Коммунистической партии Российской Федерации не будет. Заигрыванию Хрущева с идеей русской государственности в составе Союза ССР пришел конец. Кампания, начавшаяся весной 1958 г. с фронтальной атаки на РПЦ и ее институты, на русских «сектантов», на поэзию Сергея Есенина и опосредованно на Георгия Свиридова с его есенинской «Поэмой», подошла к своему логическому завершению. Вместо уделения внимания решению проблем культуры и искусства Центральной России, Нечерноземья, русскоязычного Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока стратегический курс был взят на удовлетворение нужд приволжских национальных автономий и республик Северного Кавказа.