моих руках, глубже зарываясь головой в мою рубашку.

— В этом доме лучшая система безопасности. Команда охраняет периметр. Ты здесь в безопасности.

— Это необходимо?

— Пока этих ублюдков не поймают, да.

— Но…

— Он очень опасен, кошечка, — я откидываюсь назад и беру ее за плечи. — Что он тебе рассказал?

Она смотрит на свои дрожащие пальцы.

— Я мало что уловила. Что-то о семейном деле.

— Он был инструктором по огнестрельному оружию в армии. Уволен с позором, — я не хочу нагружать ее этим, но она должна знать, с кем мы имеем дело. — Он начинал с мелких преступлений, когда родился твой брат, и дорос до торговли оружием. Он был достаточно умен, чтобы избегать поимки. На этот раз он ускользнул из комплекса через секретные туннели, о которых не знали даже осведомители.

Она бледна, кивает с отсутствующим взглядом.

— Как думаешь, они скоро его поймают?

— Я прослежу, чтобы поймали, — говорю я решительно.

К моему удивлению, мы оба оказываемся в душе после того, как она мудро замечает, что я тоже пахну как мусорный бак. Мы позволяем горячей воде стекать по нам и по очереди моем друг друга в полном молчании. Это чистая интимность и доверие, связывающие наши души. Хотя мое тело реагирует самым очевидным образом на ее прикосновения, сейчас не время.

Она позволяет мне вытереть ее полотенцем и надеть самые пушистые носки, которые я могу найти. Это разрешение заботиться о ней — подарок, от которого у меня перехватывает горло. Элиза ничего не говорит, пока я натягиваю на нее один из своих свитеров, просто смотрит на меня с такой интенсивностью, что по моей коже бегут мурашки.

— Залезай, — говорю я, поднимая одеяло.

Она почти без сил, ее веки тяжелы от усталости.

— Ты меня обнимешь?

Хрустящее льняное белье шуршит, когда я скольжу рядом с ней.

— Всегда.

Ее дыхание выравнивается за считанные секунды, но я слишком взволнован, чтобы спать. Меня тяготит что-то еще, но она не в том состоянии, чтобы с этим справляться. Поэтому я смотрю в окно на колышущиеся верхушки деревьев и неподвижное озеро, обдумывая, как сообщить ей новости, пока не встает солнце.

Я даю ей проспать почти до полудня — ей нужны силы для того, что будет дальше, и собираюсь с духом, пока Элиза заканчивает поздний завтрак.

— Ты молчаливее обычного.

— Я хочу кое-что тебе сказать, — я вывожу ее из закутка для завтрака, и мы устраиваемся на большом удобном диване на улице.

— О нет, — выдыхает она, увидев чашку горячего шоколада, которую принесла Куинн. — Насколько все плохо?

Я поворачиваюсь к ней вполоборота и убираю ее красивые волосы за ухо.

— Уокер рассказал тебе, как мы узнали, кто твой отец, — медленно говорю я. Это будет непросто.

Взгляд Элизы падает на нитку на одеяле, и она крутит ее.

— Ты открыл мое дело об усыновлении, — ее голос тих, и я ненавижу, что она стыдится того, что там написано. Что я это увижу.

— И соединил точки. Твои родители никогда не были женаты, но было нетрудно выяснить, что они встречались до твоего рождения.

Я достаю потертую фотографию, которая весь день жгла мне задний карман, и протягиваю ее ей. Элиза ахает и давится рыданием, ее рука дрожит над старым портретом.

Молодая беременная женщина в джинсовом комбинезоне сияет в камеру, придерживая свои темно-рыжие волосы от ветра.

— У тебя ее улыбка, — мягко говорю я.

Карие глаза Элизы наполняются слезами.

— Где ты это взял? — спрашивает она дрожащим голосом.

— Моя команда нашла некоторых ее старых друзей.

— Это правда, что она умерла?

Я кусаю внутреннюю сторону щеки. Я ненавижу это.

— Мне жаль, — я глажу ее по рукам. — Десять лет назад у нее обнаружили рак. Было уже слишком поздно.

Она зажмуривает глаза, и делает прерывистый вдох.

— Есть… У нее были… — Элиза не может закончить вопрос. Ей трудно даже проявить хотя бы каплю надежды.

— Ее семья все еще в Мэне. Ее родители… Твои бабушка и дедушка еще живы, и три тети.

Слезы текут по ее щекам, нижняя губа дрожит.

— Они не имеют никакого отношения к незаконной деятельности твоего… Холла, — говорю я, проводя большим пальцем под ее мокрыми ресницами.

Она страдает, тихо покачиваясь. Это убивает меня, но я должен позволить ей пережить это и решить, чего она хочет.

— Как думаешь, они захотят встретиться со мной? — наконец спрашивает она.

— Тебе нужно только протянуть руку. Они понятия не имели. Были слегка ошеломлены, когда я с ними поговорил, — я прочищаю горло. — Есть кое-что еще.

— Я не уверена, что выдержу еще, — хрипло говорит она, откидывая голову на спинку дивана.

— В деле была записка. От твоей матери, — я сжимаю ее руку. — Твой выбор — читать или нет.

Элиза делает глубокий вдох, слезы текут в ее волосы.

— Ты прочитай, я не могу.

Конверт хрустит в моих руках.

«Дорогие люди, желающие усыновить ребенка,

Отдать моего ребенка — самое трудное, что мне пришлось сделать, но Элиза не в безопасности со мной. Я молюсь, чтобы вы приняли ее в свою семью с распростертыми объятиями, потому что она — благословение. Самая милая девочка и лучик радости с того момента, как я впервые взяла ее на руки.

Мое сердце разрывается от того, что я отпускаю ее, но я надеюсь, что у нее будет безопасный и прекрасный дом с вами».

Элиза подтягивает колени к груди и обхватывает их руками, ее тихие всхлипы падают на нас, как тяжелый снег.

— Хочешь, я остановлюсь? — я беспокоюсь, что слишком рано. Может, стоило подождать несколько дней.

— Что еще? — ее хриплый вопрос едва слышен.

Последние строки записки, которые я уже выучил наизусть, застревают у меня в горле, и мой голос становится глухим.

— Возможно, для меня уже слишком поздно, но моя дочь заслуживает лучшей жизни.

У меня щиплет в носу, и воздух царапает горло, когда я вспоминаю, через что прошла Элиза после удочерения.

— Пожалуйста, позаботьтесь о ней. Она — мой свет во тьме.

Плотина прорывается, и Элиза ломается, падая в мои объятия с рыданиями.

Она сотрясается от силы своих всхлипов, и я бесполезен в том, чтобы помочь ей, унять ее боль, поэтому я просто держу ее как можно крепче, шепча утешительные слова в ее волосы и выписывая круги на ее спине, так же, как она делала для меня прошлой весной.

— Она так сильно тебя любила, — я покачиваю ее маленькое тело сквозь слезы и крики. — Твоя мать хотела, чтобы ты была в безопасности.

Мы остаемся в тесных объятиях, пока