— «Не фонтан»? — а это что такое?

Я отругал себя за то, что использовал совершенно русское словосочетание, смысла которого сам не очень хорошо знал.

— Это русское выражение, означает, что все не так хорошо, как хотелось бы, — нашёлся я.

— Я изучал русский в Союзе, но вашего слэнга не всегда понимаю, — объяснил Юрген.

Теперь мы неслись по трассе А13, и ряды высоченных сосен сменялись на широкий простор полей и лугов, затем появлялась стена, которая отгораживала от города или посёлка. Пару раз мы останавливались на автостоянках, где обязательно были придорожные кафе, и затем вновь возвращались на трассу. Мне очень нравился этот путь, я старался выбросить из головы все неприятности, и лишь изредка прислушивался к музыке, которая лилась из радиоприёмника. Нашёл канал классической музыки. Там передавали фортепьянный концерт из произведений Шопена, которого я очень любил.

Въезд в Дрезден я не сразу заметил. Лишь когда мы пересекли широкий автодорожный мост Мариенбрюкке через Эльбу, сверкающей под ярким весенним солнцем серо-голубым зеркалом, я осознал, что мы уже прибыли. Замелькали невысокие жилые дома, улицы, выложенные брусчаткой, дребезжа, проезжали жёлто-красные трамваи. И все так напоминало мой родной подмосковный город, такой тихий, провинциальный.

— Сейчас свернёте с Пауль-Грунер-штрассе на Хулиан-Гримау-аллее, — подал голос мой «гид». — Напротив будет Цвингер.

Не сразу понял, что вообще имел в виду Юрген, потому что ехали мы по улице, чьё название я прекрасно помнил — Кённерицштрассе, и только через пару минут, увидев вывеску на одном из домов, понял, что называлась она Пауль-Грунер-штрассе, пока существовал ГДР. Ну а Хулиан-Гримау-аллее — это Остра-аллее.

— Где мне там припарковаться можно?

Юрген задумался, пока я ехал по Хулиан-Гримау-аллее, большую часть которой занимали трамвайные пути, с одной стороны шли здания под старину, а с другой — пятиэтажные жилые дома, чем-то похожие на советские «сталинки».

— Мы можем оставить машину где-то в проулках, — наконец ответил Юрген. — В комплексе есть подземная парковка, но там очень дорого.

Мне, разумеется, не хотелось бросать дорогую машину где-то на улице, но я подумал, что в этом тихом мирном городке вряд ли есть хоть какая-то преступность.

Мы объехали почти весь комплекс по периметру, как я увидел уходящую вбок улицу, вымощенную брусчаткой. И старинные здания в стиле барокко, этот чудесный уголок чем-то напомнил Венецию. И я свернул туда, проехал мимо изящной кованной решётки, за которой виднелся фасад с эркером, а слева увидел знак парковки и пару «Трабантов», завернул туда.

Вылез из машины, походил по брусчатке, чтобы размять затёкшие ноги, попрыгал на месте. Юрген через пару минут тоже оказался рядом с пачкой сигарет. Прикурил от спички, которую аккуратно завернул в салфетку и положил в карман.

Я решил захватить с собой Canon, хотя не мог вспомнить, разрешают ли там фотографировать. Пришлось вернуться к входу в дворцовый комплекс через перекинутый через ров мост, который вёл к невероятно красивым парадным воротам, встроенным в остатки крепостного вала: двухъярусную арку, увенчанную куполом сапфирового цвета с позолоченной королевской короной в окружении орлов, по бокам арку украшали скульптуры.

Через ворота мы попали на огромную площадь прямоугольной формы, на продольных сторонах по два павильона, между ними — длинные галереи с большими арочными проёмами, которые создавали удивительное ощущение прозрачности и лёгкости. На балюстрадах галерей — скульптуры, вазы, это делало линии крыш, схожими с ажурным кружевом из камня.

Перед четырьмя павильонами шли террасы, к которым вели изящные изогнутые лестницы. Симметрично расставленные друг против друга огромные чаши фонтанов выглядели сейчас уныло, как мелкие высохшие бассейны с облупленными каменными бортиками. Когда я приезжал сюда летом, они красиво извергали струи воды, сверкающие на ярком солнце. А сейчас я даже представил со смехом, что даже и искупаться-то в них на день десантника нельзя — мелко слишком. Максимум ноги замочишь.

Весь этот дворцовый комплекс не просто поражал размерами, давил на мозги, казался мне мрачным, когда я сравнивал его с беломраморным Петергофом.

Оба эти комплекса были разрушены войной и восстановлены. Так что сейчас по большей части меня опять окружал «новодел». Но я восхищался, что немцы сумели восстановить всю эту захватывающую дух своей красотой архитектуру в стиле барокко.

По широкой дороге мы прошли до здания, в котором находилась галерея «Старых мастеров».

В фойе нас ждал облом, к кассам извивалось несколько очередей. Прикинув, сколько будут обслуживать каждого, понял, что это надолго. Но тут вспомнил, что у меня есть орденская книжка. Вдруг мне выдадут билет не только бесплатно, но и без очереди?

— Подождите меня здесь, Олег, — нарушил молчание Юрген.

Совершенно не стесняясь толпы, он прошёл к ближайшей кассе, и, видимо, показал свою корочку. И вернулся с двумя билетами и буклетами. Передал мне. Никто не возмутился из очереди. Никто не заорал: «Мужчина, вас здесь не стояло», «Куда прёшь!», «Вставай в очередь, как все!»

— Что? — Юрген взглянул на моё лицо, видимо, выглядел я растерянным.

— Ничего. Спасибо за билет.

Мы поднялись по широкой деревянной лестнице на первый этаж, где начиналась экспозиция. Свернул сразу в правое крыло, окунулся в пьянящий запах краски, старого дерева и лака. Внутри дворец выглядел просто, словно я перенёсся из Дрездена куда-то в Москву, в Манеж. Картины в позолоченных барочных рамах, старинных, особенно эффектно выделялись на простом фоне стен, обтянутых тканью бордового или синего цвета.

Но Юрген не стал меня сопровождать, уселся на овальный диванчик в центре первого же зала, вытащил буклет.

— Идите, Олег, — сказал он. — Смотрите свои картины.

Понятное дело, я не смогу уйти из галереи не замеченным. Мой сопровождающий сидит как раз у выхода. Но меня вполне это устраивало. Я оставил около него фотоаппарат, потому что увидел предупреждение у кассы, что фотографировать запрещено.

Спокойно начал обходить залы с полотнами великих мастеров, поражаясь совершенством линий, деталей. Вы можете снять на фотоаппарат десятки снимков за минуты. А творец пишет картину годами, иногда десятилетиями. Делает множество набросков, мучается мыслью, а что не получается? И каждый взмах кистью на холсте переносит энергию автора, и теперь, когда я стоял перед картинами в резных позолоченных рамах, я ощущал эти волны энергетики, исходящие из каждого «окна» в мир художника. И они оживали в моих мыслях, я додумывал им истории. Ни одна прекрасная иллюстрация, репродукция,