— Слушай, я довольно долго жил в Москве и ничего этого не видел, — проворчал Юрген. — Там отличные магазины, рестораны, отели. Все на высшем уровне.

— Ты жил в Москве. И этим все сказано. Москва — это витрина социализма. Она снабжается по высшей категории. Поэтому там есть все. Особенно для иностранцев. Ты можешь пойти в «Берёзку» и купить там все, что душе угодно — от черной икры до любой техники. Пойти в самый лучший ресторан, в театр. А я живу в маленьком подмосковном городке и там ни хрена нет. Придёшь вечером в магазин, а там даже кефира не купишь.

— Ты преувеличиваешь, Олег. И вообще, если ты так не доволен жизнью в Союзе, переезжай в ГДР. Будешь работать в институте астрономии Макса Планка. Обсерватории, вычислительный центр. Ты видел наши «Роботроны»?

Этот парень искушал меня не хуже настоящего дьявола. Как бы я хотел работать в одном из институтов общества Макса Планка!

— Не могу, Юрген, я — классный руководитель, мне надо довести своих ребят до выпускного. Не могу их бросить.

— Да, это проблема, — Юрген чуть покачался на стуле, потом положил кусок рыбы в рот, прожевал. — Ну ладно, будем ждать. Когда ты, наконец, решишься.

После обеда, мы вновь вернулись в Цвингер. Юрген потащил меня в музей фарфора, куда я идти не хотел. Мне казалось, что все эти финтифлюшки будут совершенно не интересны. Но когда мы поднялись по каменной лестнице к входу павильона, похожего на большой кукольный домик, с арочными окнами, украшенными лепниной, с многочисленными статуями на крыше, и я вошёл в галерею, то просто замер от восхищения, увидев невероятно прекрасно творение из фарфора — жанровую сценку с идеальной выполненными фигурками.

Кроме обычных ваз, столовой посуды, чайных сервизов, огромное впечатление производили скульптурные композиции, статуэтки и огромные статуи, табакерки, букеты из цветного фарфора, отделанные золотом, фарфоровые колокольчики, каминные часы, керамические монеты. И целый зоопарк из зверей.

— Такой бы сервиз бы домой, — ухмыльнулся Юрген, когда я остановился около огромного сервиза, украшенного позолотой.

— Так над ним дрожать будешь, — ответил я.

Мне больше понравились изящные раскрашенные статуэтки. Моя бабушка покупала фигурки из керамики или фарфора, но они не шли ни в какой сравнение с этим великолепием.

Мы обошли все галереи и три зала. И когда я вышел на площадку перед лестницей, услышал нежный перезвон фарфоровых колокольчиков, чудесная музыка лилась из Павильона колокольчиков, главным украшением которого были позолоченные часы-куранты.

— Что, теперь в математический салон?

— Физико-математический, — я не удержался, чтобы не поправить моего охранника.

Я бывал в этом салоне много раз, наслаждался видом старинных инструментов, чей вид, хоть невероятно допотопный, убеждал меня, что люди все века стремились к познанию мира. Двигали науку вперёд. Любопытство — главное свойство человека. Как только оно пропадает, как только исчезает желание разгадывать тайны природы, человек превращается в животное, которое ест, пьёт, иногда размножается. Но с точки зрения мышления не просто стоит на месте, а откатывается назад. Все дальше и дальше.

Салон находился в невероятно помпезном здании, схожем с дворцом в том же причудливом стиле, что и остальные павильоны. Вступаешь туда, как в пещеру Али-бабы, где под ярким светом хрустальных люстр — имитации позолоченных канделябров со свечами, в залах с массивными колоннами, поддерживающими сводчатый потолок, выставлены тысячи старинных приборов, больше похожих на произведения искусства, чем на приборы, с помощью которых учёные эпохи Просвещения делали свои открытия. Множество глобусов, старинных карт, хронометры, призмы, огромные линзы для того, чтобы сфокусировать солнечные лучи, которые могли плавить даже железо. Музыкальные автоматы с танцующими фигурками. Прибор, созданный великим Паскалем аж в 17-м веке, который можно назвать прообразом калькулятора.

И самое главное — телескопы, которые помогли астрономам прошлого создать карту звёздного неба. И я представлял, с какой тщательностью, усердием учёные шлифовали поверхности линз, отдельных деталей, и потом бережно собирали все вместе. И у меня всплывали картины из моего детства, как я сидел на чердаке нашего двухэтажного деревянного дома на Первомайке и собирал свой первый телескоп. Устанавливал на крыше и ночью, когда впервые взглянул в окуляр со стучащим где-то в горле сердцем, увидел живое звёздное небо и едва не свалился вниз, отплясывая от радости, что получилось.

И я представлял, что вместо 1978-го года, я бы перенеся в какой-нибудь 17 или 18-й век и стал придворным астрономом какого-нибудь короля.

Юрген ходил вместе со мной, но на его лице я не видел ничего, кроме скуки. Он лишь пытался сымитировать интерес, может быть, не хотел, чтобы я считал его невежественным. Но мне было все равно.

Здесь разрешали фотографировать. И я наснимал кучу различных приборов, решив, когда вернусь домой, постараюсь воспроизвести для своих уроков физики и астрономии эти штуки. Или хотя бы покажу своим ребятам фотографии.

Когда мы вышли из павильона, я подставил весеннему ветру разгорячённое лицо, и перед глазами по-прежнему плыли бесконечные приборы, маленькие и большие.

— Пойдём посмотрим оружие, — голос Юргена вырвал меня из моих фантазий. — Или ты успел его посмотреть?

— Какое оружие?

— Оружейная палата. Коллекция оружия: доспехи, мечи, шпаги, кинжалы, пистолеты, ружья. Интересно тебе?

Я с удивлением посмотрел на Юргена:

— Разумеется, интересно. Но с чего это вдруг я мог увидеть все это раньше? Если эта коллекция находится в Дрезденском замке, за пределами Цвингера. Я туда и не ходил.

Юрген остановился и теперь его лицо выражало крайнее изумление, вытянулось лицо.

— С чего это ты взял? Эта коллекция там, где картины. В замке Земпера. Пошли.

И тут меня бросило в жар, я совершенно забыл, когда бывал в этом музее впервые, он действительно находился вместе с картинами старых мастеров. А потом все перенесли в Дрезденский замок. Мои воспоминания из будущего наложились на прошлое, которое стало моим настоящим. Хорошо, что Юрген не понял, почему я нёс всю эту чепуху.

Нам пришлось вернуться ко дворцу, где находится галерея. Вновь раздеваться в гардеробе и, наконец, направиться