потребностям, «естественным нуждам», отправление которых приобретает воистину сакральный характер, поскольку это тесное пространство естественности, заключенное в «сортире», остается единственно возможной формой воли; а с другой – к такому утверждению, в котором нет никакого иного содержания, кроме подтверждения жизни, колеблющейся между бытием и небытием.

Разумеется, можно сказать, что в пределах философии речь идет об абсолютном утверждении бытия, не отрицающем ничего, кроме самого отрицания. Согласно мысли Жан-Люка Нанси, книга Робера Антельма не утверждает ничего, кроме бытия как утверждения, она говорит:

…что человек… есть не что иное, как абсолютное, нерушимое сопротивление уничтожению. Что человек, который через уничтожение выходит к миру, есть не что иное, как абсолютное утверждение бытия – или, точнее: он есть бытие, или существование как абсолютное утверждение. (Этого утверждения достаточно, оно не утверждает ничего, что было бы вне его. Оно «самодостаточно», не имея, правда, в себе никакой «самости».)[77]

С этой мыслью Нанси надлежало было бы просто согласиться, если бы вся книга Робера Антельма, а не те две фразы, на которых остановился философ в своем анализе, не говорила о том, что в стихии утверждения крайней человечности, составляющей этический пафос «Рода человеческого», необходимо ясно различать по меньшей мере три ноты, или темы, из которых складывается особое повествовательное движение, мелодия, точнее будет сказать, голос, организующий пространство книги. Эти три ноты, которые звучат во всем повествовании то согласно, то разноречиво, то в монологе полного одиночества, то в разноголосице крайнего ужаса, то в провалах хранимого безмолвия, соответствуют тому, что можно назвать зовом, призывом и вызовом.

Речь идет прежде всего о глухом зове пепла, то есть памяти миллионов людей, уничтоженных на основании повального, точнее, слепого убеждения одних в том, что другие не принадлежат к роду человеческому, что этот род исчерпывается породой господ, тогда как все прочие подлежат уничтожения во имя чистоты рода. Эта тема очищения через огонь, через испепеление всего, что является нечистым, находит точное соответствие в солнечном элементе, который как известно, является самой яркой фигурой «нацистского мифа»[78]. Солнце, огонь, слепящее сияние составляют главный источник типологического различения, это – архетип, через который можно умозрительно, мифологически выделить то, что не принадлежит к роду, расе, породе господ. Именно ослепление своим солнечным сиянием позволяет эсэсовцам отрезать, отрубить, изъять часть рода, которому они тем не менее принадлежат, предпочитая этого не видеть:

Эсэсовцам не дано изуродовать род человеческий. Они сами замкнуты в том же самом роду, в той же самой истории. Нам не надо, чтобы ты был: гигантская машин была сооружена на этой идиотской и никчемной заповеди. Они сожгли людей, остались тонны пепла. Они могут тоннами взвешивать эту безликую материю. Нам не надо, чтобы ты был, но они не могут решить – вместо того, кто через минуту превратится в пепел, – быть ему или не быть. Они должны принимать нас в расчет, пока мы живы; и от нас, от нашей упорной воли к жизни зависит, чтобы, когда они придут нас убивать, они были уверены, что лишили себя всего. Они не смогут перечеркнуть историю, в силу которой этот засохший пепел будет более плодотворным, нежели жирный скелет лагерфюрера.

Итак, зов пепла – это зов памяти, это летопись истории, которую не перечеркнуть, не вымарать, не оставить чистой, поскольку сама история как письмо по определению взывает к истине, а не к числу, к правде человека, а не вычислениям его полезности или бесполезности для сияющего будущего, к сути решения, а не к его оправданию или обоснованию. Быть или не быть, решает сам человек, его воля к жизни, а не идеолого-мифологические машины, решающие за него, принадлежит он к человечеству или нет. Вместе с тем Антельм утверждает, что так называемая раса господ – это не раса выродков или уродов, что эсэсовцы, орудовавшие в лагерях, тоже принадлежат к роду человеческому.

Это было страшное и во многом неприемлемое признание; в первые послевоенные годы большинство было склонно считать, что произошедшее является следствием коллективного помешательства, психического расстройства целой нации. В этом отношении мысль Антельма о человечности нацизма, высказанная без всяких околичностей на страницах «Рода человеческого», явственно перекликалась с отзывом Ж. Батая на книгу Ж.-П. Сартра «Размышления о еврейском вопросе» (1947):

Как вы или я, те, кто в ответе за Освенцим, имели человеческие ноздри, рот, голос, разум. Они вступали в брак, воспитывали детей: как Пирамиды или Акрополь, Освенцим – это дело рук человека, его знак. Отныне образ человека неотъемлем от газовой камеры…[79]

Это значит, что бесчеловечность человека покоится в его так называемой человечности, что палач может быть заключен в жертве. Однако «Род человеческий» фиксировал один странный закон, согласно которому «низ» человеческий гораздо человечнее иной тяги ко всему возвышенному: если жертва, отринув удел униженных, оказывается способной возвыситься до палачества, возомнить себя «сверхчеловеком» (в книге Антельма запечатлено несколько подобных «превращений», типологически перекликающихся с поведением близких Грегора Замзы), то новоявленному палачу обратного хода нет, ибо преодоленный, превзойденный им удел падали заведомо ниже достигнутого уровня «сверхчеловеков»: для «настоящего человека», коим гордо мнят себя многие люди, все прочие по определению являются недочеловеками или просто дерьмом: Alle Franzosen Scheisse![80]

Наряду с зовом пепла в голосе «Рода человеческого» явственно звучит отчаянный призыв к ближнему, «товарищу»: отчаяние диктуется тем, что в условиях методичного уничтожения человечности человек зачастую изменяет себе и, даже не переходя в высший класс, способен ослепнуть и перестать видеть в ближнем точно такого же человека, как он сам; в точности так же, как иные жертвы способны почувствовать себя палачами, кто-то, поддаваясь чисто биологической нужде (голоду), может отречься от товарища; тогда он, обращаясь чисто биологической особью (зверем), отказывается признать в другом собственно друга:

«Nicht gut Kamaraden», – бросил мне как-то один русский, потому что к полудню у меня был еще кусочек хлеба в кармане.

«Нет настоящих товарищей», – в отчаянии бросает русский французу на немецком языке. Именно этот новый Вавилон, в котором язык господ становится главным орудием угнетения, обуславливает особую заботу о родном языке. В противовес языковой политике угнетателей, в рамках которой идентичность признается прежде всего через национальный язык, так что к породе высших существ всегда могут примкнуть отдельные инородцы, владеющие языком богов, нагому человеку, чья национальность оказывается лишним поводом к угнетению, не остается иного средства сопротивления господству, кроме культа родного языка:

Язык – вот что мы по-настоящему обожаем, ибо это единственная вещь, что связывает нас воедино. Когда рядом