Экран погас, и в зале повисла тишина — тяжёлая, душная тишина, которая давила на плечи как физический груз.

Китнисс стояла неподвижно, и мир вокруг неё рассыпался на осколки.

***

Она не помнила, как оказалась в коридоре, как начала бежать — просто в какой-то момент осознала, что движется, что её ноги несут её куда-то, что её горло разрывается от крика, который она не могла сдержать.

— Мы должны его спасти! — кричала она, и её голос эхом отдавался от серых стен. — Сейчас! Прямо сейчас! Они будут его пытать, они будут его ломать, они...

Руки схватили её — сильные, знакомые руки Хэймитча — и она билась, пытаясь вырваться, но он не отпускал.

— Китнисс, — его голос был твёрдым, но в нём была боль, которую он пытался скрыть. — Китнисс, послушай меня.

— Отпусти! — она ударила его — кулаком в грудь, слабо, неэффективно, но с той яростью, которая накопилась за все эти дни ожидания. — Мы должны что-то сделать! Вы слышали, что они сказали? Реабилитация! Они собираются промыть ему мозги по-настоящему!

Цинна появился рядом, и его руки легли на её плечи, а голос был мягким, успокаивающим, как голос человека, который разговаривает с раненым животным.

— Китнисс, — сказал он. — Если мы сейчас сделаем что-то необдуманное, мы только ухудшим ситуацию. Для него и для всех нас.

— Мне плевать на ситуацию! — она всё ещё пыталась вырваться, но её силы уходили, и слёзы текли по лицу, и она ненавидела себя за эту слабость, за эти слёзы, за неспособность сделать хоть что-то. — Мне плевать на планы, на стратегии, на вашу войну! Это Пит! Они держат Пита!

— Мы знаем, — Хэймитч не отпускал её, но его хватка стала мягче. — Мы знаем, и мы сделаем всё возможное. Слышишь меня? Всё возможное. Но это требует времени и плана.

— У нас нет времени!

— Но и остального у нас тоже нет, —голос Хэймитча стал жёстче. — Ты хочешь помочь ему? Тогда перестань биться как птица в клетке и начни думать. Самоубийственная атака на Капитолий не спасёт его — она только даст Сноу ещё одного пленника, которого он сможет использовать.

— Он прав, — Цинна сжал её плечи. — Китнисс, послушай. Мы уже потеряли его один раз — при эвакуации с арены, когда его ховеркрафт подбили. Я видел твоё лицо тогда, я видел, что это сделало с тобой. Я не хочу видеть это снова. И я не хочу, чтобы мы потеряли ещё и тебя.

— Но они... — её голос сорвался на шёпот. — Вы слышали, что они сказали. Реабилитация. Они собираются поменять его разум, убить в нем человека.

— Именно поэтому нам нужен план, — Хэймитч наконец отпустил её, но остался рядом, готовый снова схватить, если она попытается бежать. — Не атака, не штурм, а план. Информация о том, где его держат. Контакты внутри Капитолия. Возможности для проникновения. Всё это требует времени.

— Мы будем делать всё возможное, — повторил Цинна. — Это я тебе обещаю.

Китнисс стояла между ними — измотанная, сломленная, с красными от слёз глазами — и понимала, что они правы, и ненавидела их за эту правоту, потому что принять её означало принять своё бессилие.

— Я не могу просто ждать, — сказала она наконец, и её голос был хриплым. — Я не могу сидеть здесь и ничего не делать, пока они делают с ним... что бы они ни делали.

— Тогда готовься, — Хэймитч посмотрел ей в глаза, и в его взгляде была та жёсткая прямота, которую она уважала в нём, даже когда ненавидела. — Тренируйся. Становись сильнее. Потому что, когда придёт время его вытаскивать — а оно придёт — ты должна быть готова. Не только морально, но и физически, тактически готова. Понимаешь?

Она кивнула, потому что понимала, даже если не хотела этого признавать.

— Мы вернём его, — сказал Цинна, и в его голосе была уверенность, которой она сама не чувствовала. — Что бы они с ним ни сделали — мы вернём его.

***

Позже — она не знала, сколько прошло времени, может час, может три — Китнисс лежала в своей комнате, и мир вокруг неё был серым и размытым из-за успокоительного, которое ей дали врачи, несмотря на её протесты.

Прим сидела рядом с кроватью, держа её за руку, и её присутствие было единственным, что казалось реальным в этом тумане из лекарств и отчаяния.

— Он сильный, — говорила Прим тихо, и её голос был как якорь в шторме. — Он прошёл через столько всего и не сломался. Он не сломается и сейчас.

Китнисс хотела ей верить. Хотела верить, что тот Пит, которого она знала — добрый, верный, готовый на всё ради тех, кого любит — всё ещё существует где-то внутри того человека, которого она видела на экране, избитого и закованного в наручники. Но она не была уверена, и эта неуверенность была хуже любой определённости.

Джоанна заглянула позже — когда Прим уже ушла, когда комната погрузилась в полутьму — и её силуэт в дверном проёме был знакомым, угловатым, каким-то успокаивающим в своей привычности.

— Эй, Эвердин, — её голос был тише обычного, без привычной насмешки. — Когда придёт время его вытаскивать — я с тобой. Должен же кто-то прикрывать твою спину, пока ты будешь изображать романтическую героиню.

Китнисс не улыбнулась — она не была способна на улыбку сейчас — но что-то в её груди немного отпустило, потому что она поняла, что не одна. Что рядом есть люди, которые готовы помочь, которые готовы рисковать ради того, кого она любит.

— Спасибо, — сказала она, и это слово было тяжёлым, потому что она не привыкла благодарить, не привыкла принимать помощь.

— Не благодари, — Джоанна усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то почти тёплое. — Просто не забудь, что ты мне должна, когда всё это закончится. Я приму оплату в форме первоклассной выпечки от твоего пекаря.

Она ушла, и Китнисс осталась одна в темноте, и её мысли медленно, как сквозь патоку, пробивались через туман успокоительного.

Она не знала, что они сделают с Питом. Не знала, каким он будет, когда — если — они его найдут. Не знала, узнает ли