— Символ восстания. Вы уже инструмент, хотите вы этого или нет. И мистер Мелларк, нравится вам это или нет, тоже стал символом. Вопрос только в том, как мы используем эти символы — на благо всего Панема или впустую.

Китнисс встала и вышла из комнаты, не оглядываясь, и никто не попытался её остановить.

***

После атаки на резиденцию информационные каналы Капитолия замолчали о Пите, словно его не существовало, словно десятки мёртвых охранников были результатом какого-то стихийного бедствия, а не действий одного человека. Китнисс не могла уснуть, но всё что происходило было как во сне — она двигалась, говорила, делала то, что от неё требовали, но её мысли были далеко, в городе.

Чуть позже к ней пришла Прим— маленькая, хрупкая Прим, которая так выросла за последние месяцы, которая больше не была ребёнком, за которого Китнисс вызвалась на первую Жатву, но стала кем-то другим, кем-то более сильным и мудрым.

— Ты не спишь, — сказала Прим, садясь на край её кровати. — Я вижу по твоим глазам.

— Я не могу, — признала Китнисс. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я думаю о нём. О том, что с ним происходит. О том, что они могут с ним сделать, если поймают.

— Но они же еще не поймали, — Прим взяла её руку в свои, и её пальцы были тёплыми и живыми, и это прикосновение было якорем, который не давал Китнисс утонуть в собственных страхах. — Если бы они его поймали, Капитолий бы уже кричал об этом на весь Панем. Они бы устроили из этого шоу, как они устраивают шоу из всего. Но они молчат, а это значит, что он всё ещё свободен.

Китнисс посмотрела на сестру — на её серьёзное лицо, на её глаза, которые видели слишком много для её возраста — и поняла, что Прим права. Молчание Капитолия было не признаком победы, а признаком поражения. Они не могли найти Пита, не могли его остановить, и они не хотели, чтобы весь Панем знал об этом.

— Когда ты стала такой умной? — спросила она, и это был почти комплимент, почти признание того, что младшая сестра превзошла её в чём-то важном.

— Когда ты научила меня выживать, — ответила Прим просто. — Ты всегда защищала меня, Китнисс. Теперь моя очередь быть сильной для тебя.

Они сидели вместе в тишине, и за стенами комнаты продолжалась жизнь Тринадцатого дистрикта — расписания, обязанности, бесконечная подготовка к войне, которая казалась одновременно неизбежной и невозможной — но здесь, в этой маленькой комнате, были только две сестры, которые держались друг за друга, как всегда держались, как будут держаться, что бы ни случилось.

Во время короткого сна, в который она провалилась Китнисс приснился кошмар — Пит стоял перед ней, его руки были в крови по локоть, и его лицо было пустым, как маска, и он смотрел на неё, но не узнавал, и когда она протянула к нему руку, он отступил назад, и его глаза — те карие глаза, которые она так любила — были глазами незнакомца.

Она проснулась с криком на губах и слезами на лице, и вернулась в аналитический отдела, где на экране шла трансляция одного из правительственных каналов.

***

Через пару часов молчание прекратилось. Китнисс была в тренировочном зале с Джоанной, когда экран планшета, который им дали взять с собой (лишь бы не путались под ногами) переключился на срочное сообщение, и на этот раз лицо на экране принадлежало не Цезарю Фликерману, а самому президенту Сноу.

Столовая, коридоры, общие залы — весь Тринадцатый дистрикт замер перед экранами, ведь когда президент обращался к нации лично, это всегда означало что-то важное, то, что изменит правила игры.

— Граждане Панема, — голос Сноу был спокойным, почти ласковым, как голос деда, который рассказывает сказку, и именно это спокойствие было самым пугающим. — Сегодня я обращаюсь к вам с важным сообщением о террористе, известном как Пит Мелларк.

Китнисс почувствовала, как Джоанна схватила её за руку, и это прикосновение было единственным, что удерживало её на месте.

— Как вам известно, этот человек совершил ряд жестоких преступлений против нашего государства и наших граждан. Он убил десятки мирных жителей и служащих, он пытался проникнуть в президентскую резиденцию, он посеял страх и хаос в нашей прекрасной столице.

На экране появились кадры — записи с камер наблюдения, показывающие Пита в действии. Китнисс смотрела, как он двигается сквозь улицы Капитолия, как стреляет, как убивает, и каждый кадр был как удар в сердце, потому что это был Пит, её Пит, но одновременно — кто-то совершенно другой.

— Многие из вас задавались вопросом: как обычный мальчик из бедного дистрикта мог превратиться в столь опасного убийцу? — продолжал Сноу, и его губы изогнулись в подобии сочувственной улыбки. — Сегодня я могу ответить на этот вопрос.

Китнисс затаила дыхание.

— Капитолий ввёл чрезвычайное положение. Террорист Пит Мелларк объявлен главной угрозой безопасности государства. Награда за информацию о его местонахождении увеличена. Всем гражданам предписывается соблюдать комендантский час и немедленно сообщать о любой подозрительной активности.

— Он жив, — прошептала Китнисс, и в её голосе была смесь облегчения и ужаса. — Они не поймали его. Весь этот цирк — лишь потому, что они не могут его поймать.

— Он сделал невозможное, — голос Хэймитча раздался рядом; он подошёл незаметно, пока все смотрели на экраны. — Он добрался до Сноу и ушёл живым. Никто никогда этого не делал.

— Но он всё ещё там, — Китнисс повернулась к нему, и её глаза горели. — Один против всего Капитолия. Против армии, против ховеркрафтов, против всего.

Джоанна сжала её руку сильнее:

— Судя по тому, что мы видели — этого может быть достаточно.

Китнисс хотела ей поверить. Хотела верить, что Пит — кем бы он ни стал — был достаточно сильным, достаточно умным, достаточно смертоносным, чтобы выбраться из этой ловушки. Но где-то глубоко внутри, в той части её души, которая знала правду даже тогда, когда разум отказывался её принимать, она чувствовала холодок предчувствия, который говорил ей, что всё это закончится плохо.

***

Следующие часы были самыми длинными в её жизни.

Капитолийские новости транслировали охоту на Пита почти в прямом эфире, и повстанцы Тринадцатого собрались в общих залах, чтобы смотреть, как разворачивается эта драма — не из злорадства, не из любопытства,