— Он действует как профессиональный оперативник, — продолжил Хэймитч, и в его голосе было что-то похожее на изумление, смешанное с тревогой. — Как человек, который всю жизнь занимался именно этим — проникновением, допросами, устранением целей. Откуда он знает, какие вопросы задавать, как оценивать достоверность информации, как выстраивать цепочку целей, чтобы каждая следующая давала доступ к более ценным данным?

Китнисс не знала ответа на этот вопрос, и она не была уверена, что хочет его знать. Она чувствовала странную смесь эмоций — гордость за то, что Пит всё ещё жив и свободен, ужас от того, во что он превращался, и где-то глубоко внутри — маленькую искру надежды, что всё это закончится, и он вернётся к ней, и всё будет как раньше, хотя она понимала, что «как раньше» уже никогда не будет.

— Твой пекарь, похоже, решил испечь Сноу в его собственной печи, — сказала Джоанна, и в её голосе не было обычной насмешки, только констатация факта.

Китнисс посмотрела на неё, потом на Хэймитча, и кивнула — не потому, что соглашалась или понимала, а просто потому, что нужно было как-то отреагировать, как-то показать, что она слышит и воспринимает информацию.

— Что дальше? — спросила она. — Что он собирается делать?

— Если я правильно понимаю его логику, — сказал Хэймитч медленно, словно размышляя вслух, — он движется к Сноу. Каждый убитый чиновник, каждый полученный код, каждый шаг внутрь периметра — всё это ведёт к одной цели. Он собирается убить президента.

— Один человек против всей системы безопасности Капитолия, — Джоанна присвистнула. — Либо он гений, либо безумец, либо и то, и другое одновременно.

— Может быть, — согласился Хэймитч. — Но пока что он жив, а люди, которые пытались его остановить — нет. Это о чём-то говорит.

Китнисс стояла неподвижно, и её мокрая от пота футболка прилипала к спине, и её ноги всё ещё дрожали от нагрузки, но она не замечала ничего из этого, потому что её мысли были далеко, в городе из стекла и стали, где человек, которого она любила, превращался в кого-то, кого она не была уверена, что сможет узнать.

***

Пару дней спустя Китнисс сидела в столовой Тринадцатого дистрикта — огромном сером помещении с длинными столами и скамьями, где сотни людей ели одинаковую серую еду по расписанию, напечатанному на их руках — когда экраны на стенах мигнули и переключились с обычной информационной ленты на срочное сообщение.

Лицо Цезаря Фликермана — такое же яркое и неестественное, как всегда, с его синими волосами и улыбкой, которая никогда не достигала глаз — заполнило экраны, и столовая постепенно затихла, потому что срочные сообщения из Капитолия никогда не означали ничего хорошего.

— Дорогие граждане Панема, — начал Цезарь, и его голос был серьёзным, лишённым обычного игривого тона, — сегодня ночью группа террористов совершила беспрецедентную атаку на президентскую резиденцию в Капитолии.

Китнисс замерла с ложкой на полпути ко рту, и её сердце забилось быстрее.

— Благодаря героическим действиям наших доблестных миротворцев и Преторианской гвардии, атака была отражена, — продолжал Цезарь, но что-то в его голосе — какая-то тень, какое-то едва уловимое напряжение — говорило о том, что он не рассказывает всей правды. — К сожалению, несколько десятков наших храбрых защитников пали, отдавая свои жизни за безопасность президента и стабильность нашей великой страны.

Несколько десятков. Китнисс услышала шёпот за соседним столом — кто-то из повстанцев, который понимал, что это значит.

— Это был не налёт, — шептали они. — Несколько десятков человек – да мы при прямых столкновениях с миротворцами столько не забираем.

На экране появились кадры — размытые, нечёткие записи с камер наблюдения, которые показывали коридоры резиденции, тела на полу, следы от пуль на стенах. И среди всего этого — фигура, которая двигалась слишком быстро, чтобы камеры могли её нормально зафиксировать, которая появлялась в одном кадре и исчезала в следующем, оставляя за собой только смерть.

Китнисс узнала бы эту фигуру где угодно, даже в размытом силуэте, даже в нечётком пятне пикселей на экране.

— Мы призываем всех граждан сохранять бдительность, — голос Цезаря стал более напряжённым, и его улыбка на мгновение дрогнула. — Террористы всё ещё на свободе, и любая информация об их местонахождении будет вознаграждена.

Экраны переключились обратно на информационную ленту, и столовая взорвалась шёпотом и разговорами, и Китнисс сидела неподвижно, глядя в пустое пространство перед собой, и её еда остывала на тарелке, забытая и ненужная.

— Он это сделал, — голос Джоанны раздался рядом, и Китнисс не заметила, когда та подсела к ней. — Твой пекарь добрался до президентской резиденции.

— Он всё ещё там, — сказала Китнисс, и её голос был хриплым. — Они сказали «террористы на свободе». Он всё ещё жив.

— И создаёт Капитолию больше проблем, чем весь Тринадцатый дистрикт за последние годы, — Джоанна усмехнулась, но в этой усмешке не было обычной язвительности. — Должна признать, Эвердин, ты умеешь выбирать мужчин – ну, как минимум, этого. Он точно не будет скучным домохозяином.

Позже в тот день Китнисс вызвали в командный центр — серую комнату с экранами во всю стену и столом для совещаний, за которым сидели люди, принимающие решения в Тринадцатом. Президент Коин была там — высокая женщина с седыми волосами и глазами, которые напоминали Китнисс о змее, холодными и расчётливыми. Рядом с ней сидели военные советники, аналитики, люди, чьих имён Китнисс не знала и не хотела знать.

— Мисс Эвердин, — голос Коин был таким же холодным, как её глаза, — события в Капитолии открывают перед нами уникальную возможность. Один человек сделал больше для дестабилизации режима Сноу, чем все наши операции вместе взятые. Мы хотим использовать это.

— Использовать как?

— Пропаганда. Мы покажем всему Панему, что Капитолий уязвим. Что один решительный человек может проникнуть в самое сердце их власти и посеять там хаос. Это вдохновит людей, это даст им надежду, это...

— Нет, — Китнисс перебила её, не задумываясь о последствиях. — Он не ваш инструмент. Он человек, а не символ, который можно использовать для ваших целей.

Коин смотрела на неё несколько секунд, и в этом взгляде было что-то опасное, что-то, что напоминало Китнисс о президенте Сноу больше, чем ей хотелось бы признать.

— Вы — Сойка-пересмешница, мисс Эвердин, — сказала Коин наконец.