а потому что это было историческое событие, момент, когда один человек бросил вызов всей системе и заставил её показать своё истинное лицо.

Экраны показывали размытые кадры с уличных камер — перестрелки в переулках, взрывы где-то на окраине города, ховеркрафты, которые кружили над крышами, освещая улицы прожекторами. Ведущие комментировали происходящее голосами, в которых плохо скрывался страх, и их обычная бравада — «наши доблестные миротворцы», «террорист будет пойман» — звучала всё более фальшиво с каждым часом.

— Специальные подразделения развёрнуты по всему городу, — сообщил один из ведущих, и его лицо было бледнее обычного. — В операции также задействованы генномодифицированные следопыты — элитные охотничьи единицы, способные отслеживать цель по запаху на расстоянии нескольких километров.

— Ищейки, — прошептал кто-то рядом с Китнисс. — Они выпустили на него ищеек.

Она стояла среди толпы, не в силах отвести глаза от экрана, и её руки сжимались в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Кто-то из повстанцев рядом считал вслух — считал трупы миротворцев, которые мелькали на записях, и его голос был полон мрачного восхищения:

— Двенадцать... пятнадцать... восемнадцать... Он один против целой армии, и он выигрывает.

— Он не выигрывает, — сказала Китнисс тихо, и её голос был хриплым. — Он выживает. Это не одно и то же.

Джоанна нашла её в толпе и встала рядом, и её присутствие было молчаливой поддержкой, которую Китнисс не просила, но в которой отчаянно нуждалась.

— Он выберется, — сказала Джоанна, и это не было вопросом. — Твой пекарь-убийца — он выберется.

Китнисс не ответила, потому что не была уверена, что её голос не сорвётся, если она попытается говорить.

***

А потом трансляция прервалась.

Экраны мигнули, показали статику, потом переключились на заставку «Технические неполадки, пожалуйста, ждите» — и остались такими, и минуты казались часами, ведь никто не знал, что происходит в Капитолии, и это незнание было хуже любой плохой новости.

Китнисс не могла усидеть на месте. Она ходила от стены к стене как загнанный зверь, и каждый раз, когда она проходила мимо экрана, она останавливалась и смотрела на статику, словно могла силой воли заставить изображение вернуться.

— Ожидание — худшая часть, — голос Финника раздался откуда-то сверху, и Китнисс подняла глаза и увидела его — красивого, измученного, все еще до конца не восстановившегося морально Финника, который понимал её лучше других, потому что его любимая была все также в Четвертом. — Хуже, чем любая арена, хуже, чем любой бой. На арене ты хотя бы можешь что-то делать. А здесь — только ждать и надеяться.

Он сел рядом с ними — три победителя Голодных игр, три человека, которые прошли через ад и вышли с другой стороны, сидели на полу серого коридора и ждали новостей о четвёртом, который всё ещё был там, в своём собственном аду.

— Энни, — сказала Китнисс, и это было не вопросом, а признанием. — Ты ждёшь новостей об Энни.

— Каждый день, — кивнул Финник, и его красивое лицо было усталым, постаревшим. — Каждую минуту каждого дня. Она в Четвёртом дистрикте, или была, когда я видел её в последний раз. Капитолий угрожал использовать её против меня, если я не буду послушным.

— И ты всё равно присоединился к повстанцам.

— Потому что послушание не спасло бы её. Ничто не спасёт её, кроме конца этого режима, — он помолчал. — Я думаю, твой Пит понял это раньше нас всех. Он не ждёт, пока кто-то спасёт мир. Он делает это сам.

Цинна пришёл позже с чаем, который Китнисс не стала пить, но тепло чашки в руках было приятным, живым, настоящим посреди всей этой неопределённости. Он сел рядом с ними, и они вчетвером — Китнисс, Джоанна, Финник и Цинна — ждали вместе, и в этом ожидании была какая-то странная солидарность, какое-то братство людей, которые слишком много потеряли, чтобы терять ещё больше.

***

Объявление пришло на следующее утро, когда Китнисс наконец задремала — не в своей комнате, а прямо в коридоре, прислонившись к стене, потому что она не могла заставить себя уйти далеко от экранов.

Голос из динамиков разбудил её — «Внимание, срочное сообщение из Капитолия, всем собраться в главном зале» — и она вскочила на ноги раньше, чем полностью проснулась, и побежала по коридорам, расталкивая людей, которые двигались слишком медленно.

Главный зал был уже заполнен, когда она добралась туда, и на огромном экране во всю стену было лицо президента Сноу — спокойное, довольное, с той особой улыбкой, которая появлялась у него, когда он чувствовал себя победителем.

— Граждане Панема, — его голос заполнил зал, и Китнисс почувствовала, как что-то холодное сжалось в её груди. — Сегодня я рад сообщить вам, что террорист Пит Мелларк наконец схвачен.

Нет.

Слово прозвучало в её голове как удар колокола, заглушая всё остальное.

На экране появились кадры — Пит в наручниках, избитый, окровавленный, его ведут миротворцы по какому-то коридору, и его лицо — то лицо, которое она так любила — было измученным, истощённым, но не сломленным. Даже сейчас, даже в плену, в его глазах было что-то, что отказывалось сдаваться.

— Этот молодой человек, — продолжал Сноу, и его голос был полон притворного сочувствия, — стал жертвой чудовищного преступления. Наши враги — предательские повстанцы, которые прячутся в руинах Тринадцатого дистрикта — использовали против него технологии, которые можно описать только как варварские.

Китнисс смотрела на экран, не в силах отвести глаза, не в силах дышать.

— Они промыли ему мозги, — Сноу произнёс эти слова медленно, словно смакуя каждый слог. — Они использовали методы психологического воздействия, чтобы превратить невинного мальчика из Двенадцатого дистрикта в машину для убийств. Они лишили его воли, его памяти, его человечности — и направили его против Капитолия как оружие.

Ложь. Это была ложь, и Китнисс знала это, но она понимала, почему Сноу говорит именно так — потому что правда была ещё страшнее, потому что признать, что один обычный человек мог сделать то, что сделал Пит, было бы признанием уязвимости всей системы.

— Но Капитолий не бросает своих граждан, — Сноу улыбнулся своей змеиной улыбкой. — Лучшие врачи нашей страны уже работают над реабилитацией мистера Мелларка. Мы восстановим его разум, мы исцелим его от того варварского вмешательства, которому его подвергли повстанцы. И когда он поправится — он сам расскажет всему Панему правду