— Он сильно расстроился? — напряглась Марина, когда я это озвучил.

— Конечно, — я не стал отрицать. — Но иногда организм решает за нас быстрее, чем мы готовы это принять. С Геннадием всё сложнее: он воспринял мой первоначальный отказ как предательство. Пацан пахал и хотел поехать сразу по двум дисциплинам — борьбе и боксу.

— Амбиции, — прокомментировал Львович.

— Не только амбиции, — поправил я. — Гене важно доказать, что он может. И, честно говоря, в боксе у него получается лучше, чем в борьбе. Возможно, иногда лучше дать человеку шанс и научить его держать удар, чем объяснять, почему он не подходит. Я предлагаю взять его…

Никаких возражений не последовало.

— Хорошо, Владимир Петрович. Так и запишем. Оба — в сборную по боксу…

Ручка Сони скользнула по бумаге, и она старательно вывела фамилии ребят.

— Коллеги, нам осталось обсудить баскетбол!

Я продиктовал завучу фамилии ребят, которых видел в команду.

— Капитаном, как я поняла, будет Данил Клименко? — уточнила Соня.

— Всё верно, — подтвердил я.

Соня наконец закрыла тетрадь и обвела нас взглядом.

— Ну что, коллеги… таким образом состав определён. Именно эти ученики из 11 «Д» будут представлять школу на олимпиаде. Возможно, у вас есть пожелания или возражения, которые стоит учесть сейчас. Потом изменить состав будет уже нельзя.

Я видел, как Марина слегка покачала головой.

— У меня возражений нет, — сказала учительница. — Состав выглядит логично.

Завуч перевела взгляд на Иосифа Львовича.

Географ молчал, глядя в окно, и я сразу понял, что сейчас прозвучит нечто неприятное, потому что люди не стали бы собираться с мыслями, если бы хотели согласиться.

— Коллеги, у меня есть определённое возражение, — заговорил географ.

Соня снова открыла тетрадь.

— Слушаем вас, Иосиф Львович.

Географ подошёл к столу, медленно провёл пальцем по списку из тетради и остановился на строке с борцами.

— Я бы не рекомендовал участие в олимпиаде вот этой четвёрки. Шарипов, Рахимов, Крылов и Назаров.

Глава 19

— У меня есть опасение, что эти ребята будут отрицательно влиять на атмосферу в команде. Они… скажем так, непростые. Могут сорвать дисциплину, — заключил географ.

— Да, за ними нужен глаз да глаз, — Соня торопливо облизала губы и повернулась ко мне. — Владимир Петрович, а вы что скажете?

— Скажу, что вы правы.

Иосиф Львович удивлённо поднял брови.

— Правда?

— Абсолютно, — кивнул я. — Это сложные ребята. За ними действительно нужен постоянный контроль.

Соня и Львович переглянулись.

— Тогда, возможно, стоит пересмотреть состав? — уточнила завуч. — Это ведь действительно отъявленные хулиганы. Боюсь, Иосиф Львович прав. С ними у нас могут возникнуть серьёзные проблемы.

Я прекрасно понимал, откуда в её голосе звучит это сомнение. Ещё совсем недавно эти четверо могли за один день сорвать больше уроков, чем вся школа за неделю. И логично, что чаще всего таких старались держать подальше от любых официальных мероприятий.

Вот только за последнюю неделю они действительно изменились. Особенно Борзый. Пацан изменился сильнее остальных. А вот с его бывшими друзьями всё было немного сложнее, и я не мог честно сказать, что уверен в них на сто процентов.

Но уверенность — это роскошь, которая редко бывает перед важными решениями.

— Да, проблемы могут возникнуть, — подтвердил я.

— Тогда почему вы настаиваете?

— Потому что они изменились, и иногда людям нужно дать шанс доказать, что они не зря его получили, — пояснил я. — Я готов взять ребят под личную ответственность.

Завуч повернулась к географу.

— Иосиф Львович, вам будет достаточно такого заверения со стороны Владимира Петровича?

Глобус несколько секунд просто смотрел на меня, пытаясь понять, шучу я или говорю всерьёз.

— Вы уверены, что справитесь? — спросил он.

— Уверен, — отрезал я.

Львович ещё несколько секунд молчал, после чего медленно кивнул.

— Вполне будет достаточно такого заверения от Владимира Петровича.

Я заметил, как Соня ощутимо расслабилась. Всё-таки завуч прекрасно понимала, что на этих ребят делалась ставка. Она закрыла тетрадь и выдала короткую улыбку.

— Ну что ж, коллеги… — сказала она с облегчением. — Можно считать, что у нас теперь есть сборная. То, что ещё недавно казалось невозможным, стало реальностью благодаря усилиям Владимира Петровича.

Я прекрасно понял, к чему она клонит, и почувствовал знакомое внутреннее сопротивление. Благодарности до результата всегда звучат как преждевременные тосты, а я давно привык поднимать бокал только после того, как дело сделано.

— Давайте не будем торопиться с поздравлениями, — сказал я, мягко прерывая Соню. — Вот когда возьмём олимпиаду, тогда и будем радоваться. Тогда и поздравим друг друга. Потому что это будет общая победа. И ещё, господа хорошие, у меня есть предложение по дальнейшим действиям. Нам нужно объявить результаты отбора ученикам. И мы все понимаем, что отказ слышать тяжело. Особенно после такой недели.

— Да, это будет непростой разговор, — прошептала Марина.

— Поэтому я предлагаю не отказывать никому, — продолжил я. — Мы объявим, что к олимпиаде допущены абсолютно все.

Ручка в руке Сони замерла.

— Простите… как вы это себе представляете? — спросила она с явным изумлением. — Это невозможно даже технически. Владимир Петрович, я прекрасно понимаю, что никто из учеников не захочет услышать, что он не проходит. Но у нас просто нет возможности отправить всех…

Я кивнул, потому что спорить с этим было бессмысленно.

— Так и есть, но нам и не обязательно говорить ученикам, что такой возможности нет, — возразил я.

— В каком смысле? — удивлённо уставилась на меня Соня.

— Соня, — я отбросил условности и перешёл на «ты». — Ты же понимаешь, что прямой отказ может развалить всё, что мы строили всю неделю. В первую очередь — веру ребят в себя.

— Понимаю… но я совершенно не представляю, как из этой ситуации выйти с высоко поднятой головой. Однако если есть мысли на этот счёт, то я с удовольствием их выслушаю.

Я кашлянул в кулак, прочищая горло, и начал разворачивать свою мысль.

— Мы объявим основной состав и резерв. Во-первых, это снимает остроту отказа. Ребята остаются частью команды и чувствуют свою причастность к событию. Это сохранит мотивацию и командный дух. А сейчас он важнее любых формальностей, — донёс я самый важный пункт причин своего