вовсе не погиб, и все это время его держали взаперти и правду скрывали намеренно. Что Теоден сместил брата ради власти и занял его место, пока все верили в смерть настоящего короля. Люди слишком легко хватаются за такие истории. В них всегда есть виноватый, которого можно возненавидеть, и есть король, возвращения которого можно ждать как избавления.

Я слушала это и чувствовала только усталость. Потому что Теоден не заслужил такой лжи. Потому что Каин не заслужил такого возвращения. Потому что все снова превратилось в политическую игру, где правду разрывали на куски и носили по улицам уже в том виде, в каком людям было удобно ее проглотить.

И в какой-то момент я поняла, что больше не хочу ничего слышать.

Я хотела знать только одно.

Что Каин жив.

И потому, когда Ривен в очередной раз вернулся с новой вестью, мои ожидания наконец получили хоть какое-то удовлетворение.

— Селина, собирайся, — бросает он прямо с порога, все еще тяжело дыша после быстрой ходьбы. — Рогнар закончил. Он ждет нас.

Я вскакиваю так резко, что стул с глухим стуком отъезжает назад. Столько времени ожидания, столько тревоги, бессонных ночей, и вот теперь все наконец сдвигается с места.

— А Каин? — спрашиваю я сразу. — Что с ним?

Ривен смотрит на меня несколько секунд, понимая, что никакая новость о Рогнаре не будет для меня главной, пока я не услышу это.

— Пока ничего, — выдыхает он, проводя ладонью по затылку. — Ни плохого, ни хорошего. Если бы там что-то случилось, слухи уже бы поползли. Сейчас тихо. Так что не накручивай себя раньше времени. Пока волноваться не о чем.

Я смотрю на него, стараясь уцепиться за эти слова, но внутри все равно ничего не успокаивается. Каина могли схватить и держать взаперти. Могли быстро и потихому убрать, пока разговоры о его возвращении не разрослись по всему Альверонду. Тишина не значит, что все хорошо, но обсуждать это с Ривеном дальше уже нет времени. Я и так слишком долго ждала, чтобы теперь стоять посреди комнаты и разбирать это по косточкам. Рогнар закончил. Значит, нужно ехать.

•✦•

Ривен стоит у окна, опершись плечом о раму, и следит за алхимиком, готовый в любую секунду вцепиться ему в горло. Лейна сидит в кресле и гладит Лютика, устроившегося у нее на руках, то ли успокаивая его, то ли саму себя. А я смотрю, как Рогнар держит в пальцах стеклянный шприц, и внутри, в прозрачной трубке темнеет тонкая серебристо-лиловая нить, слишком живая для простой жидкости и слишком чужеродная для чего-то, что вообще должно существовать вне тела. Он смотрит на нее так, как всегда смотрел на все, что казалось ему редким и стоящим того, чтобы ради этого забыть о совести. И от этой мысли мне хочется вырвать шприц у него из рук, потому что он даже не подозревает, чье именно чувство держит сейчас между пальцами.

— Вколоть нужно прямо в сердце, — произносит он, поднимая на меня взгляд. — Не в вену, не в шею, не в руку. Только в сердце. Все просто.

Просто. Я мысленно усмехаюсь. Было бы просто, если бы речь шла не о Каине. Не о мужчине, который и без всяких признаний видит на моем лице каждую попытку что-то скрыть. С ним не бывает просто. Особенно когда речь идет о том, что должно коснуться его сердца.

Рогнар опускает руку со шприцем, и стекло коротко ловит серый утренний свет.

— Если успеете до того, как структура окончательно разойдется от хранения, шанс высокий. Если нет, он начнет распадаться, и тогда вы получите не возвращение, а бесполезный выброс.

— Сколько у нас времени? — спрашивает Ривен.

Рогнар пожимает плечом.

— Я стабилизировал его настолько, насколько смог. День. Может, полтора. Больше я бы не рассчитывал.

Полтора дня.

Ждать столько дней, пока алхимик закончит свою работу, чтобы потом получить в руки жалкие полтора дня и за это время успеть доехать до Каина, подобраться к нему и вколоть ему обратно его же чувство. Слишком мало. Просто чудовищно мало для того, от чего, кажется, теперь зависит вообще все.

Рогнар еще раз смотрит на шприц в своих пальцах.

— Одной этой ампулой можно было бы вылечить сотню больных хворью.

— Даже не думай, — я резко подаюсь вперед и вырываю шприц из его пальцев.

— Я лишь озвучил факт.

— Нет, — отрезаю я, крепче сжимая стекло, боясь, что он и правда может выхватить его обратно. — Ты озвучил мысль. И я слишком хорошо знаю, как у тебя мысли превращаются в решения.

Я опускаю взгляд на стекло в своей руке. Оно кажется невесомым и хрупким, слишком маленьким для того, сколько в нем сейчас держится. Сотня больных против одного Каина. Я даже мысли такой не допускаю. Для любого другого человека такой выбор, наверное, даже звучал бы правильно. Разумно. Почти благородно. Спасти многих вместо одного. Выбрать пользу, а не чувство. Выбрать жизни, а не его.

Но для меня здесь нет выбора.

— Смотри сюда внимательно, алхимик, — говорит Ривен, отлипая от окна и протягивая Рогнару книгу. — Ты получаешь дневник. Переводишь все, что там есть, и как только найдешь что-то полезное, сразу сообщаешь. Лейна будет при тебе и проследит, чтобы ты не решил вдруг исчезнуть вместе с половиной книги.

Рогнар поднимает на него взгляд, и в этом взгляде сразу проступает сухое раздражение человека, которого опять пытаются держать за вора еще до того, как он успел взять что-то в руки.

— Я и до этого не собирался исчезать и присваивать себе книгу, — говорит он, принимая дневник и поправляя край переплета двумя пальцами. — У вас слишком неправильное мнение обо мне.

— Я буду рядом и прослежу, — вставляет Лейна, поднимаясь с кресла. Лютик тут же спрыгивает с ее рук, мягко приземляясь на пол, и, подняв хвост трубой, неторопливо идет к Ривену. — Если ты хочешь и дальше получать от меня имфирион, ты сделаешь все как надо, — заканчивает она, наблюдая, как кот начинает довольно тереться о сапог Ривена.

Рогнар переводит на нее удивленный взгляд.

— Надо же. Уже и условия ставишь.

Лейна качает головой.

— Я просто хочу сама понять, что в этой книге такого. Если она и правда может что-то изменить, я хочу знать, что именно. Перемены сейчас нужны всем. И мне тоже.