и садится рядом, подбирая свое полотенце плотнее к груди.

— Я сказала, что очень на это надеюсь, — отвечает она, смахивая с лица влажные пряди. — А надеяться и быть уверенной — разные вещи. Если он все-таки дернет дверь и заглянет, я хочу, чтобы у нас хотя бы был правдоподобный вид.

Я собираюсь ответить что-то резкое, но не успеваю, потому что снаружи уже слышатся шаги. Они идут прямо к двери, и от одного этого звука у меня внутри все собирается в тугой узел.

— Где Селина?

Я замираю.

— Да откуда ж мне знать, мальчик мой, я тебе что, сторожевая башня? Сказала же, не мелькала она у меня перед глазами последние минуты.

— Она с Эларией, — отзывается Адарис ровным голосом. — Они обе в бане, решили погреться немного.

За дверью наступает короткая пауза, в которой я даже сквозь дерево вижу, как Каин сейчас смотрит на него.

— Погреться? — повторяет он медленно.

В этом одном слове столько недоверия, что мне хочется закрыть лицо руками.

Я слышу, как Агнес тут же фыркает, явно уловив в этом вопросе то же самое, что и я.

— А что тебя так поразило? — бурчит она с нарочитой обычностью. — Замерзли обе, вот и пошли. Одна после ночи белее простыни, вторая вообще с улицы в дом вошла и сразу туда.

Шаги сдвигаются с места, и по тому, как твердо они звучат, я понимаю, что Каин уже идет прямо к двери.

— Отойди, — требует он.

О, прекрасно.

Этого только не хватало.

— Там Элария. Так что нет. В баню ты сейчас не войдешь.

По голосу Адариса я сразу понимаю, что он встал у двери и уперся намертво.

— Селина!

У меня внутри все сжимается.

Элария смотрит на меня предупреждающе.

Я облизываю пересохшие губы и все же заставляю себя ответить, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее:

— Я здесь, — выговариваю я, и собственный голос звучит так, словно из меня выдернули сегодня не только имфирион, но и сами голосовые связки. Сразу становится ясно, что этого мало. По одному этому хриплому отклику Каин уже услышит, что со мной что-то не так. Сглотнув и кое-как собрав пересохшее горло, стараюсь вложить в слова хоть каплю обычного раздражения: — Не ломись сюда. Еще немного погреюсь и выйду сама.

— Все в порядке, я с ней, — тут же подхватывает Элария, повышая голос так, чтобы он хорошо услышал через дверь. — И если ты сейчас ворвешься внутрь, то застудишь нас обеих!

Проклятье.

— Каин знает, что эриды не болеют человеческими болезнями, — шепчу я ей почти не разжимая губ.

— Ну не застудишь… — тут же бросает Элария, быстро выкручиваясь. — Просто имфирион плохо реагирует на резкую смену температуры. Может начаться стылость, так что не открывай дверь!

— Стылость? — удивленно шепчу я, поворачивая к ней голову.

— Сказала первое, что пришло в голову.

Элария пожимает плечами и мы обе вслушиваемся в тишину за дверью, которая длится напряженно долго.

— Пойдем уже в дом, Каин, — просит Агнес. — Каша вот-вот подойдет, девочки закончат и сами подойдут, никуда они не денутся. Ну правда, что ты там собрался стеречь? Пойдем. Поешь хоть нормально, а то с утра только ходишь мрачнее тучи и всех пугаешь.

Я сжимаю край полотенца, и слушаю, что будет дальше. Даже через дверь чувствую, как Каин сдерживает желание просто сорвать ее с петель. Но в следующую секунду все-таки слышатся шаги. Они уходят.

Я облегченно выдыхаю, прислушиваясь к тому, как Агнес начинает ворчать про кашу, которая сейчас переварится в клей, про остывший хлеб, и про то, что с такими лицами к столу вообще не садятся, потому что еда от них киснет быстрее молока. И только когда все это окончательно уходит, я наконец понимаю, что все это время сидела, почти не дыша.

— Как все прошло? — спрашиваю я,касаясь груди, где Рогнар работал с моим телом. Кожа влажная от пара, но под пальцами я все равно нахожу болезненную чувствительность, тонкий след вмешательства.

— Ушел, как только Адарис вынес тебя сюда, — отвечает Элария, поднимаясь с места. Она приоткрывает заслонку и, взяв ковш, плескает немного воды на пол и на деревянные стены у двери, сбивая густой пар и понемногу выпуская из бани лишнюю духоту. — Мы понимали, что, если Каин увидит его в доме в ту же минуту, когда найдет тебя в таком состоянии, живым он уже не уйдет.

Я прикрываю глаза на миг. Да. Это звучит правдоподобно. Слишком.

— Рогнар вытянул из тебя весь имфирион, как и говорил. Потом отделил то, что чувствовала Лейна.

— И где оно сейчас?

— У Рогнара.

Я резко выпрямляюсь, насколько вообще могу, и баня тут же качается перед глазами.

— Что?

— Успокойся. Рогнар сказал, что этот поток нужно подготовить, прежде чем ты сможешь безопасно вернуть его обратно. Если сделать это сразу, без стабилизации, он может просто распасться или сжечь его в момент передачи.

— И ты поверила ему?

— У меня не было причин считать, что он лжет именно в этом.

— А у меня есть, — отрезаю я. — Вы хотя бы не сказали ему, чей это имфирион? Надеюсь, вы не настолько безумны. У Рогнара есть все причины ненавидеть Каина.

Элария резко выдыхает через нос, отбрасывая ковш в сторону.

— Нет, Селина. Мы не настолько глупы, как ты думаешь. Рогнар не ушел просто так. Он ушел с условием.

— Каким?

— Он хочет дневник Вераны.

Я хмурюсь.

— И ты согласилась?

— Я согласилась на сделку, а не на доверие. Слушай дальше.

Она убирает влажную прядь волос за ухо.

— Адарис забрал у него все записи, которые он сделал по дневнику. Все до одной.

— Этого мало.

— Я знаю. Поэтому есть еще кое-что. Понимаю твое раздражение, понимаю твое недоверие к Рогнару, но это был единственный рычаг, который у нас оставался. В любом случае он единственный, кто может перевести дневник Вераны. Адарис ему очень ясно объяснил, что будет, если он решит сыграть с нами в свои игры.

Я смотрю на нее несколько секунд, чувствуя, как раздражение все еще держится во мне, но уже не так слепо, как в первое мгновение. Она права. Мне это не нравится. Совсем. Но и спорить с