— Неужели.

Не реагируя на мой сарказм, он проводит чем-то холодным по запястью, потом по внутренней стороне предплечья, и кожа сразу покрывается мурашками. Я поворачиваю голову в сторону, чтобы не видеть его рук, и сразу понимаю, что лучше бы не делала этого. В дверном проеме я замечаю Агнес, которая все-таки не усидела на кухне, и теперь смотрит на меня с нескрываемым ужасом. Я тут же отворачиваюсь обратно, утыкаясь взглядом в потолок, потому что видеть это сейчас мне тяжелее, чем смотреть на инструменты Рогнара.

Сначала я думаю, что готова.

Через секунду понимаю, что не была готова ни к чему.

Краем глаза я замечаю короткий золотой блеск. Острая спица мелькает в воздухе, и в следующее мгновение она входит мне в грудь, откуда начинается шрам. Из меня вырывается рваный вдох, спина сама отрывается от пледа, пальцы судорожно хватаются за край стула, а перед глазами на миг все белеет.

— Не двигайся, эрида, — резко бросает Рогнар.

Легко сказать.

Меня скручивает от этого первого укола так сильно, что я уже не понимаю, где именно заканчивается тело и начинается один сплошной пульс боли, бьющий прямо в шрам. Кажется, он попал в саму трещину, которая держала меня собранной, и теперь ковыряет ее изнутри.

Я сжимаю зубы, но стон все равно прорывается наружу.

Элария тут же наклоняется ко мне, хватая меня за плечо.

— Селина, смотри на меня. На меня.

Я пытаюсь. Но боль уже расходится по груди горячими волнами и в следующую секунду я резко дергаюсь, не удержавшись, так, что узкая скамья из стульев подо мной жалобно скрипит.

— Держите ее. Если она сейчас сдвинется, я собью весь ход.

Адарис оказывается рядом в ту же секунду, хватает меня за плечи и крепко прижимает к пледу, не давая вырваться.

— Не шевелись, терпи, Селина.

Я прикусываю губу так сильно, что во рту сразу проступает вкус крови.

Терпи, Селина. Все ради Каина.

Я повторяю это про себя снова и снова, пока Рогнар, не убирая первой руки, берет вторую спицу и она входит рядом с первой, чуть ниже шрама, и меня выгибает так резко, что Адарису приходится сильнее навалиться сверху, удерживая мои плечи.

— Сколько… еще? — спрашивает чей-то голос рядом, и я уже не сразу понимаю, Элария это или Лейна, потому что боль сливает все звуки в один дрожащий шум, в котором слова доходят до меня с задержкой.

— Еще одну.

Еще одну….

Я сжимаю пальцами плед так сильно, что шерсть впивается под ногти. Мне хочется вцепиться в что угодно, лишь бы удержаться внутри своего тела и не рассыпаться от этой боли.

Третья спица входит глубже двух первых, точно в центр, а потом внутри что-то сдвигается. Я ощущаю, как что-то внутри меня медленно, неумолимо начинает уходить. Перед глазами начинает плыть. Сначала просто дрожит свет. Потом тени в углах потолка становятся дальше. Тело тяжелеет, хотя внутри, наоборот, все уходит. Я вдруг понимаю с животным ужасом, что никогда раньше не чувствовала собственный имфирион как нечто отдельное, пока он был во мне. А теперь чувствую. Каждую нить. Каждый слой. Каждую часть себя, которую вытягивают наружу.

— Рогнар. Хватит?

— Рано.

— Она бледнеет.

— Я вижу.

— Тогда сделай что-нибудь!

— Я и так делаю.

Я хочу сказать что-то, но понимаю, что рот уже не слушается меня как раньше. Губы двигаются с трудом, язык становится вялым, и даже воздух во рту ощущается слишком холодным. Я собираю остатки воли и все-таки выталкиваю слова:

— Главное… спасите его… верните ему…

Договорить до конца не выходит, и я уже не уверена, услышали ли меня вообще. Боль, только что раздиравшая меня на части, постепенно притупляется, сменяясь странной, невесомой легкостью. Я ощущаю, как вместе с имфирионом уходят и чувства: страх, отчаяние, даже упрямая решимость, с которой я легла на эту кушетку, — все это медленно растворяется, оставляя за собой спокойную и безразличную пустоту.

Мне становится все равно, выживу ли я. Все равно, чем закончится эта ночь и чем обернется завтрашний день. Голоса вокруг доносятся приглушенные и далекие, и я уже не пытаюсь разобрать слова. Мне не больно. Мне не страшно. Мне просто… все равно.

Рогнар что-то говорит, но я не вслушиваюсь. Элария сжимает мою руку, повторяя мое имя, но и это уже не имеет значения. Я закрываю глаза, чувствуя, как последняя волна тепла вытекает из груди. Пусть все идет своим чередом. Пусть они делают то, что считают нужным. Я уже не здесь. Я просто… существую. Легкая. Пустая. Безразличная ко всему, что когда-то казалось таким важным.

Время становится тягучим.

Стекло.

Шаг.

Чей-то вдох.

Скрип дерева.

Голос Рогнара.

— Держи чашу ровно.

Наверное, это он говорит Эларии. Или Адарису. Я не уверена. Мне больше не хочется разбираться. Ничего не хочется.

Потому что вместе с пустотой приходит покой. В нем ничего не тревожит. Ничего не болит. Ничего не требует. Ни Каин. Ни Луциор. Ни страх. Ни любовь. Все это остается где-то далеко, и я смотрю на это без прежней жадной привязанности ко всему, что раньше рвало меня изнутри.

Как легко все становится неважным.

Рогнар резко что-то произносит. Его обычная сухая уверенность наконец трескается, и в этой трещине появляется торопливость. Он что-то отделяет. Смешивает. Приказывает. Я слышу отдельные слова, как обломки, плывущие мимо.

— … слишком мало…

— … нет, это ее…

— … держи крепче…

— … сейчас…

Потом над моим лицом поднимают что-то темное. Внутри, кажется, движется слабый серебристый отсвет, тусклый, почти мертвый. Наверное, это мое. Или уже не мое. Мне трудно заставить себя подумать об этом дольше одной секунды.

Потому что думать лениво.

Все лениво.

Все слишком тихо.

И где-то совсем далеко, за этой гладкой белой тишиной, вдруг раздается тяжелый хлопок двери наверху. Освальд срывается на глухой рык. Половица отвечает резким скрипом. Кто-то в комнате замирает. Я слышу это все сразу, но даже этот звук, который в обычном состоянии пронзил бы меня насквозь, теперь только слегка колеблет поверхность этой внутренней пустоты.

Каин проснулся.

Я понимаю это.

Но внутри у меня уже нет сил испугаться.

•✦•

Мне кажется, что я все еще лежу там, на этой жесткой доске, и смотрю в потолок, не чувствуя ни рук, ни ног, ни самой себя, но в следующее мгновение мир резко смещается, и я понимаю, что меня куда-то несут. Одна рука держит меня под