взгляд, нынешнее охлаждение в отношениях сторон произошло под влиянием двух факторов. Восточноевропейская политика Евросоюза на протяжении последних 15 лет была сосредоточена на его расширении. Диалог стран – основателей Евросоюза со странами-кандидатами шел о правилах поведения в элитном клубе. Тем, кто туда хочет вступить, их объясняют. Если члены клуба видят, что кандидат соответствует его требованиям, его принимают. Если нет, ему объясняют, что надо сделать, чтобы исправиться. В клуб вас никто за руки не тянет. Хотите ли вы быть кандидатом – ваш выбор, но условия вступления диктуют, конечно, члены клуба. Руководители Евросоюза, ведущих европейских стран привыкли к подобному стилю «восточной политики», воспринимают ее как естественную. Но строить так связи со странами, не являющимися кандидатами на вступление в клуб, в том числе с Россией, – ошибка. Отношения с соседями по своей природе иные. Они не выстраиваются как внутрисемейные, здесь надо на равных договариваться о правилах общежития.

– То есть Вы имеете в виду, что в нынешнем политическом тоне европейцев сквозит излишняя претенциозность по отношению к России.

– Европе непросто понять, что строить отношения с нашей страной так же, как со странами – кандидатами в Евросоюз, неразумно. Вероятно, у многих европейских политиков в памяти еще свежи события конца 1980‑х – начала 1990‑х, когда СССР не только брал в Европе крупные финансовые кредиты, но и просил о гуманитарной помощи. Тогда нашей стране волей-неволей приходилось выполнять условия, которые диктовали европейцы. Но это было в прошлом веке. Сегодня ситуация изменилась. Мы способны выстраивать с соседями равноправный диалог. Но и со стороны российских властей есть недопонимание того, как устроен процесс принятия решений в Евросоюзе. Это также осложняет обсуждение вопроса о принципах, на которых строят добрососедские отношения.

– И в чем же они выражаются?

– Евросоюз – своеобразная конструкция. Принятие решения по каждому важному вопросу приходится согласовывать со странами – членами клуба. Поэтому процесс выработки позиции идет медленнее, чем даже в США. В Америке есть президент, палаты конгресса, их функции определены и четко разграничены. В ЕС все сложнее: там есть руководство Еврокомиссии, Европарламент, национальные правительства, и все это на фоне других институтов, функции которых порой пересекаются. ЕС – это объединение стран с устойчивыми демократиями, которые формировались на протяжении столетий, и любое решение, касающееся всех членов ЕС, приходится соотносить с общественным мнением во всех странах – членах союза. Российским политикам, вынужденным выстраивать отношения с европейскими соседями, понять, как вся эта сложная конструкция может работать, непросто.

– Но ведь европейцы, допустим, не пытаются заставить действовать по своим принципам Китай или Индию.

– Россия для ЕС – это не Индия и не Китай. Если вы китаец, европейцы вас, скорее всего, и не будут пытаться учить свободе личности, слова, федерализму и другим демократическим ценностям. Но европейские политики воспринимают Россию как европейскую страну, поэтому и предъявляют к ней соответствующие требования. <…>

– Каким образом, на Ваш взгляд, стоит теперь России строить свои отношения с ЕС, в том числе в энергетической сфере?

– Глупо впадать в истерику, падать на пол и сучить ногами, когда кажется, что Европа нас обижает. Не стоит действовать в переговорах с европейцами прямолинейно, пытаться прибегать к банальному шантажу. Это, как правило, контрпродуктивно. Россия хочет улучшить условия своих отношений с ЕС, и это естественно. Но идти по этому пути надо осторожно, понимая правила игры. Европейцы не заинтересованы в конфликте с Россией. Они понимают, что мы экономически очень тесно связаны. В диалоге с Европой России необходимо отстаивать свои интересы, стремиться к разумному компромиссу. При взаимном уважении и понимании друг друга взаимовыгодное партнерство вполне достижимо.

Плач по исчезнувшей империи

__________

NB. Интервьюер Евгения Квитко. Интервью было опубликовано на сайте Izbrannoe.ru800. Текст публикуется в сокращении по Собранию сочинений Е. Т. Гайдара801.

Интервью предваряется редакционным замечанием:

Президент Российской Федерации отправил депутатам и министрам свое первое бюджетное послание. Больше всего Дмитрия Медведева волнуют рост цен, высокая инфляция и мировые рынки. Он напомнил коллегам, что российской экономике еще далеко до развитых экономик мира. По некоторым прогнозам, Россия вошла в опасный период, который вполне может окончиться новой экономической и политической катастрофой. Егор Гайдар по-своему оценивает риски, надвигающиеся на Россию. Он считает, что в отличие от революционных 90‑х, когда все риски были на поверхности, угрозы 2000‑х размыты. Кто сегодня в России нервничает из‑за возможности близкой рецессии в США, если баррель нефти дороже 100 долларов?

О современных рисках корреспондент «Избранного» беседует с директором Института экономики переходного периода Егором Гайдаром.

__________

– Стремительное проникновение государства в частные капиталы сопровождается мощным плачем по исчезнувшей империи. О том, что распад Советского Союза был ошибкой, теперь говорит даже мидл-класс. Вы написали книгу «Гибель империи» с интересной и сильной аргументацией. Тем не менее непонятно: чем объяснить популярность имперской темы сегодня? Не тупостью же людей?

– Не тупостью. Не надо заниматься самоуничижением, столь характерным для России, и думать, что мы одни такие несчастные. <…> Революция – это катастрофа. За нее приходится платить. Но реставрационные режимы редко бывают долгосрочно устойчивыми. Какое-то время общество готово терпеть любую власть, если она обеспечивает хоть какой-то порядок, но по историческим меркам недолго.

Реставрационный режим, пришедший на смену революционному ельцинскому, сформировался в России в последние несколько лет. Кстати, с точки зрения экономики сроки сопоставимые. После революции 1917 года экономический рост начался в конце 1922 года, после хорошего урожая и введения золотого червонца. Крах советского режима произошел в 1991 году, а рост начался в 1997‑м.

– Но сейчас 2008‑й. А народ в большинстве постсоветских стран даже намного активнее, чем прежде, жалеет о распаде Союза.

– Когда 10 лет подряд динамично растут реальные доходы, а они растут, самое время помечтать о восстановлении империи. В начале-середине 1990‑х думали о том, не выгонят ли завтра с работы и как дожить до следующей зарплаты. Тогда было не до мечтаний об имперском величии. <…>

– Но ведь нельзя недооценивать и PR-машину, работающую на восстановление «былого величия».

– Но и переоценивать ее не стоит. Конечно, работает. Но знаете, на коммунистическую власть тоже работала хорошо отлаженная PR-машина. Это ей помогло? <…>

Мы на фоне своей постимперской ностальгии умудрились добиться того, что соседи нас не любят. Можно на них обидеться, а можно и задуматься: отчего они наперегонки бегут в НАТО?

Реставрация империи невозможна. Руководство Сербии в конце 1980‑х – начале 1990‑х годов сделало ставку на радикальный сербский национализм. Получило поддержку. Но хорватский президент получил не меньшую поддержку, сказав, что ни одного сантиметра хорватской земли сербы не получат. Тогда пришлось воевать. Но когда Югославская народная армия сказала сербскому руководству, что, если надо воевать, давайте нам 250 тысяч сербских резервистов, выяснилось, что к этому никто не готов.

Никто в России не собирается отправлять своих детей на войну за восстановление империи. Все, что говорится об этом, – пустые слова. Но слова опасные. Боюсь, отношения, которые сложились у нас с Украиной, Грузией, многими другими соседями, в значительной степени связаны с тем, как ведет себя Россия.

– Как и 15 лет назад, в названии Вашего института присутствует «экономика переходного периода». Тогда было примерно понятно, откуда и куда переходим. А сейчас?

– Исходя из того, как мы понимаем переходный период, в России он завершен. Для нас это крах социалистической экономики, постсоциалистическая рецессия, начало восстановительного роста, переход к инвестиционному росту. Все это в России произошло. И все же мы решили институт не переименовывать. Во-первых, его название – уже бренд, «торговая марка». Во-вторых, пройдя постсоциализм, мы вернулись отнюдь не к стабильной экономике, а к реальности, которую Саймон Кузнец назвал «миром современного