ни пыталась сдерживать ярость, но слова Джессики ничем нельзя было оправдать. Джессика Рэтч — отъявленная дрянь. Она заслуживает того, чтобы её постыдную тайну узнали все. И, наоборот, не заслуживает ни капли доброты.

…Некстати вспомнились слова Уильяма о том, что после своего исключения из Клуба Джессика долго плакала. Сейчас, глядя в её самодовольное, злобное лицо, Эмилия никак не могла в это поверить.

И всё же…

— Я могу тебе помочь, — сказала Эмилия. — Я пришла сюда, чтобы предложить тебе помощь. Вот зачем я просила о встрече.

В глазах Джессики что-то мелькнуло. На долю мгновения её лицо стало удивлённо-растерянным, но это выражение сразу пропало. Эмилия едва успела его заметить. И её осенило: Джессика — актриса. Она и сейчас играет. Зачем она играет такую эталонную ведьму — уже другой вопрос.

— Почему ты решила стать актрисой? — спросила Эмилия, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Джессика снова покраснела. Её манёвр был разгадан, и это её взбесило — и обезоружило.

— Потому что у меня талант! — рыкнула она. — Посмотри в словаре, что значит это слово. У тебя ничего подобного не было и не будет.

— Да, но почему… Клеопатра?

— Не твоё дело! — взвизгнула Джессика. — Потому что меня… потому что меня обманули!

Её затрясло. Она ударила чашкой по столу, отломав ручку. Фарфор откликнулся жалобным плачем.

— Расскажешь? — тихо предложила Эмилия, внутренне сжавшись: ей показалось, что разъярённая Джессика сейчас расколотит чайник об её голову.

— Тебе⁈ С какой стати⁈ Кто ты такая, чтобы я… Что ты о себе возомнила⁈ — принялась орать Джессика, вскочив со стула. Она стояла далековато от окна, но если кто-то из случайных прохожих захочет заглянуть внутрь и поинтересоваться, почему закрыта кондитерская… словом, от такого зрелища кто угодно остался бы в культурном шоке. — Ты мне никто, Эмилия Лестер! Ты что, спасительницей себя вообразила? Как твоя тётка? Так ты не чета ей! И я не обязана перед тобой отчитываться. Ну видела ты этот плакат, и что? И что? Что ты себе навыдумывала? Я никогда — никогда! — не разгуливала по сцене нагишом, да ещё с удавом на шее. Этого просто не было! А все думают, что было… — залпом протараторила Джессика и осеклась.

Эмилия широко раскрыла глаза. История получила новый неожиданный поворот. Так, получается, на плакате была изображена не Джессика?..

— А знаешь, — мисс Рэтч вдруг снова сменила тон, — я догадываюсь, о чём ты сейчас думаешь. Ты пришла ко мне с этакой покровительственной целью, сейчас будешь пытаться спасти мою заблудшую душу. Но в глубине этой самой души — твоей, а не моей, — ты считаешь, что я не стою никакой помощи, никакого сочувствия. Что было бы хорошо, если бы все узнали, что дочь мистера Рэтча опозорилась на всю Америку. Тебе бы это согрело бы сердце, правда? Ну, не лги хотя бы себе. Правда. Так вот, Эмилия Лестер. Что касается этой истории с «Клеопатрой», тебе не в чем меня упрекнуть. Я не играла эту роль, я не надевала этот костюм. Меня оклеветали. Да, многие поверили в клевету, да так поверили, что нам пришлось уехать из Нью-Йорка. Но я не виновата!

— Так расскажи мне, — попросила Эмилия. — Я не прошу оправдываться. Просто расскажи.

Джессика смерила её ледяным взглядом: злобным и задумчивым одновременно. В эту секунду она принимала решение. И приняла.

— Ну что ж, хорошо, — она снова уселась за стол и надела ранее стянутые перчатки, — слушай. Да, я действительно была актрисой на Бродвее. Не в театре, а в мюзик-холле. В Америке это не преступление, Америка — свободная страна в отличие от нашей чопорной Англии. И мне нравилось быть актрисой! Отец этого не одобрял, но в целом смотрел на моё увлечение сквозь пальцы. А я была счастлива, Эмилия Лестер! Я была счастлива!

Она с таким решительным видом схватила чайник, что Эмилия вздрогнула: ей померещилось, что Джессика собирается отхлебнуть прямо из чайника. Но та всего лишь налила напиток себе в чашку.

— Я была счастлива, потому что я, оказывается, хорошая актриса. Моё имя — то есть псевдоним, Джесси Рэй — стало узнаваемым. У меня были поклонники, у меня появились собственные деньги, которые не нужно было каждый раз клянчить у отца. Меня заваливали букетами. Я мечтала о больших ролях. А потом всё рухнуло из-за какой-то клятой ерунды!

Она сделала глоток и поперхнулась от переполнявшего её гнева.

— Со мной связался один нечистый на руку импресарио и предложил роль Клеопатры. В настоящем театре! Конечно, я согласилась. Это было глупо, но я так мечтала о настоящей серьёзной роли… А потом выяснилось, что и театр третьеразрядный, и спектакль не по Шекспиру. Когда я узнала, что мне придётся ходить по сцене в обтягивающем трико телесного цвета и с живой змеёй, я сразу ж отказалась от этого предложения. Но было уже поздно! Уже на всех углах орали, что Джесси Рэй сыграет Клеопатру в эротической постановке какого-то дрянного режиссёришки. Уже были напечатаны плакаты, где у девицы было моё лицо, и там стояло моё имя. Отец попытался замять это дело, но сделал только хуже: на скандал обратили внимание его деловые партнёры. А у меня не было никаких доказательств, что я отозвала своё согласие на роль. Чуть не дошло до суда о защите чести, но отец посчитал, что подобный судебный процесс только раздует пламя, и так уже поднявшееся до небес, и нет никакой разницы, кто выиграет в этом суде, а кто проиграет, ведь имя Рэтчей так и эдак окажется заляпанным грязью. Поэтому мы собрались и уехали. Да, мы бежали от скандала. Джесси Рэй перестала существовать, а я — нет.

— Вот как… — только и смогла вымолвить Эмилия.

Несмотря на всю свою «прогрессивность», она была воспитана в патриархальной культурной традиции и отнюдь не считала актёрство подходящей профессией для женщины. На взгляд Эмилии, дочери уважаемого человека не следовало петь и плясать на сцене и зарабатывать таким образом деньги себе на туфельки. Но… возможно, времена действительно изменились. И Джессика ни перед кем прилюдно не раздевалась, её действительно оклеветали. Какая бы она ни была, но в этой ситуации она жертва.

— Мне жаль, — выдавила Эмилия, потому что пауза затянулась, а сказать что-либо было надо.

— Ну конечно, — Джессика наморщила нос. — Вот, я тебе всё