Смотрю на таз, в котором капитан умывался. Вода ещё есть. Наклоняюсь, умываюсь, смывая сон и негатив. Вода холодная, колючая, но я чувствую себя чище.

Нахожу платок. Сухой, чистый. Вытираю лицо. Потом нахожу гребень. Капитана. Костяной, с крупными зубцами. Пофиг. Мне нужно привести волосы в порядок. Конечно, одного расчесывания мало. Мне нужно помыться, полностью, но…

Поправляю рубашку на себе. Длинная, почти до колен. Свободная. Хотелось бы штаны, но я не буду шарить в его вещах без спроса. Не могу себе этого позволить.

Выхожу на палубу, и свет бьёт в глаза: не тот, тусклый, что пробивался сквозь круглый иллюминатор каюты. Настоящий. Утренний. Я щурюсь, прикрываясь ладонью, и первое, что вижу – горизонт. Но не пустой, не вода до бесконечности. Там, впереди, прямо по курсу, из тумана проступает скала.

Замираю. В груди что-то обрывается.

Не просто скала. Череп. Огромный, каменный, выточенный ветром и водой за сотни лет. Глазницы – чёрные провалы вглубь утёса. Нижняя челюсть уходит в воду, и кажется, что корабль сейчас войдёт в открытую пасть и исчезнет там навсегда.

Корвин говорил о нём: «Сюда никто не заходит. Ни один корабль не рискнёт сунуться в эти воды. Даже рыба здесь дохнет». И вот я здесь. Смотрю на этот череп, и внутри холодно и восторженно одновременно. Как в детстве, когда читала «Остров сокровищ» и представляла, как пираты входят в бухту. Как в фильмах про Джека Воробья, когда корабль ныряет в туман и оказывается в тайной лагуне. Но это не кино. Это я стою на палубе пиратского корабля, в мужской рубашке до колен и сбитым дыханием, и вижу то, что никто из моего мира не видел.

Корабль замедляет ход. Матросы перестают кричать, и наступает тишина. Только плеск воды о борта. Мы входим в проход между скалами: узкий, опасный. Задерживаю дыхание, и мне кажется, что даже волны затихают, пропуская нас.

А потом открывается бухта.

Забываю как дышать. Это место… оно существует. Оно пряталось здесь, наверное, столетиями, и никто не знал о нём. А я смотрю на него и понимаю: я здесь. Я единственная чужая, кто видит его тайну.

Вода бирюзовая, прозрачная до самого дна. Песок белый, почти светящийся. Скалы обступают бухту плотным кольцом, закрывая от мира. Здесь нет построек, нет следов жизни. Только лес, спускающийся к воде, и тишина. Настоящая, первозданная тишина.

В груди сжимается от странного чувства. Где-то глубоко внутри понимаю: этот остров – их мир. Их дом. Они пускают меня внутрь. Пока что только как гостью, как пленницу. Но я здесь. Я вижу это.

Корабль замедляет ход, и я слышу, как капитан отдаёт приказы. Голос резкий, чёткий, без той ленивой усмешки, что была в каюте.

— Паруса на гитовы! — командует он. — Свистать всех наверх! Боцман, готовь якорь!

Матросы мгновенно приходят в движение. Наблюдаю за их слаженной работой: как они сворачивают паруса, перехватывают канаты, готовятся к швартовке. Это музыка. Ритм. Их жизнь.

Корабль медленно и плавно подходит к деревянному причалу. Матросы ловко бросают канаты, оборачивая их вокруг массивных деревянных столбов. Вспоминаю, как они называются: кнехты. Откуда я знаю это слово? Наверное, из книг или фильмов. Смешно, что в моём мире эти знания были просто частью общей культуры, а здесь они становятся чем-то живым, настоящим.

Судно мягко останавливается. Всё происходит тихо, почти бесшумно, только скрип дерева и плеск воды. Смотрю на всё это, и воздух застревает в груди. Задерживаю дыхание так долго, что голова начинает кружиться. Я никогда не видела, как управляют парусным кораблём. Это завораживает. Это настоящее искусство.

— Деточка, ты, наверное, голодная?

Голос тёплый, добродушный. Я поворачиваюсь. Передо мной стоит мужчина: полноватый, лет пятидесяти, с красноватым лицом и доброй улыбкой, в которой не хватает трёх зубов. На нём грязный белый фартук, о который он вытирал руку. Сразу понимаю, кто это: кок. По запаху, по его виду, по его рукам в жирных пятнах. Он протягивает мне тарелку с кашей, от которой поднимается пар, и кусок хлеба.

— Сладкий Пит, — представляется он, улыбаясь. — А ты, стало быть, та самая, что Шкиля уделала?

Принимаю тарелку. Тёплая. Пахнет вкусно. Внутри разливается что-то тёплое, почти как благодарность.

— Катерина, — говорю я. — И да, это была я.

Он ухмыляется, и в его глазах мелькает искреннее уважение:

— Ну, значит, с тобой не соскучишься. Ешь, сил набирайся. Сегодня много дел.

Стою у борта, жую кашу, и она оказывается совсем не такой, как я ожидала. Грубая, да, но в ней есть что-то: дымок костра, щепотка соли, может быть, какая-то трава, которой я не знаю. Язык привыкает, желудок принимает с благодарностью, хотя я уже скучаю по кофе, по свежей выпечке, по всему, что осталось там. Но здесь – это еда. И она настоящая.

Краем глаза замечаю, как капитан спускается с мостика. Он не смотрит на меня: его взгляд скользит по палубе, по команде, по берегу. Он отдаёт короткие команды, и матросы начинают суетиться у трюма.

Слышится скрип блоков, тяжёлые шаги, стук ящиков о палубу. Они вытаскивают тюки, бочонки, сундуки: награбленное за рейс. Всё это спускают на причал, где уже собирается временный склад на песке.

Я продолжаю жевать, чувствуя, как каша согревает изнутри, когда капитан вдруг поворачивается ко мне. Взгляд его тяжёлый, короткий, без лишних эмоций. Внутри всё сжимается в ожидании.

— На берег, — говорит он. — Ты тоже.

Сглатываю последний кусок и делаю шаг к трапу.

Глава 11. Домой

Глава 11. Домой

Корвин Блэкхарт

Схожу с причала, и под ногами твёрдая земля. Не палуба, не качка, не вечное движение. Просто земля.Родная , мелькает в голове, и я кривлю губы. Какая же она родная? Я родился в другом месте. Вырос. Здесь я просто выжил. Но если честно, другой земли у меня нет. И не будет. Так что пусть будет «родная». Хотя бы здесь.

В этой бухте время течёт иначе. Или не течёт вовсе. Каждый раз, когда возвращаюсь сюда, кажется, что я не уезжал. Что просто закрыл глаза на мгновение, и вот я снова здесь.

Оглядываюсь. Бухта встречает меня тишиной. Только ветер шуршит в листве, где-то в лесу кричит птица и больше ничего. Скалы, как стражи, закрывают нас от мира.

Я знаю каждую трещину в них, каждый камень, который может осыпаться. Мы умирали здесь от голода, пока не научились охотиться. Мы