Голос низкий, спокойный, без эмоций. Он говорит это так, как будто уже давно это знал. Как будто я просто подтвердила его догадку.

Молчу. Слова не приходят. Смотрю на него, на пистолет в его руке, на зверя в траве. Кабан. Большой. Мог бы разорвать меня на части. А он убил его одним выстрелом.

Я не благодарю. Слова застревают где-то в горле, а его рука всё ещё на талии.

Пальцы чуть сжимаются, и я чувствую это даже сквозь ткань, даже через всё напряжение, которое висит между нами. Воздух становится тесным, слишком тесным, и дышать уже не получается нормально.

Он близко, так близко, что я вижу каждую чёрточку, каждую трещинку на его губах. Его дыхание касается моей кожи. Горячее. Чуть сбитое.

Не могу отвести взгляд. Не получается. Облизываю губы и это движение, такое маленькое, такое глупое, притягивает его взгляд. Его глаза опускаются. На мгновение. Дольше.

Тишина. Она не пустая. Она живая, тёплая, почти осязаемая. И в этой тишине я чувствую, как он наклоняется. Не до конца. Не касаясь. Просто становится ещё ближе. На миллиметр. На одно дыхание.

Внутри всё сжимается. Не от страха, нет. От того, что я знаю: сейчас. Сейчас он... Воздух становится вязким, я чувствую его близость, как будто он уже касается меня. Секунда. Одна. Я уже почти чувствую его губы на своих.

Он отстраняется.

Резко.

Как будто очнулся ото сна. Рука уходит с талии, и вместо тепла теперь пустота. И я на мгновение сожалею…

Корвин отворачивается, подходит к зверю, склоняется над тушей. Голос ровный, как будто ничего не случилось.

— Кабан. Знатный. К ужину.

Короткий звучный свист прорезает тишину, отчётливый, как команда. Из-за деревьев тут же появляется матрос. Он останавливается, ждёт, не задавая вопросов.

— Освежуйте. Сладкому Питу. Пусть разберётся.

Матрос молча подхватывает тушу, перебросив через плечо, и уходит, оставляя только примятую траву.

А Корвин поворачивается ко мне.

— Идём.

Не спрашивает, не объясняет. Просто идёт, и я иду за ним. Ноги сами двигаются, а в голове – пустота.

Лес становится другим: более редким, светлым. Он ведёт меня к небольшому холму, заросшему травой. Останавливается. Молчит. Взгляд упирается в камни: неровные, серые, в зелёном мху, и внутри всё сжимается, потому что я знаю, что это. Понимаю не сразу, а как-то медленно, словно не хочу верить. Камни. Не просто камни. Могилы.

— Здесь похоронены те, кто не выжил, — говорит он. Голос сухой, ровный, но за ним что-то есть: что-то, чего он не показывает. — Мы нашли этот остров после того, как шторм разбил наш корабль. Я потерял здесь всех, кто был со мной. Почти всех.

Он смотрит на камни, и я вижу его лицо. Не капитана. Просто человека, который помнит. Ветер касается лица, охлаждая, и я молчу, потому что не знаю, что сказать. Что в таких случаях говорят?

— Ты тоже после шторма, — добавляет он, и голос становится тише. — И ты жива.

Поворачивается ко мне, и его взгляд становится другим: не оценивающим, не холодным. Тяжёлым, усталым.

— Что мне с тобой делать?

Я не отвечаю. Потому что не знаю. Он просто говорит это вслух, и слова повисают в воздухе. Внутри поднимается что-то, чему я не могу дать имя. Не страх, не надежда. Просто... странное чувство, что я здесь, на этом острове, с этим человеком, пережившим личную трагедию, и никто из нас не знает, что будет дальше.

Корвин отворачивается, смотрит на море, которое видно сквозь деревья. Молчит. Я жду. Ветер холодит влажную кожу. Где-то внизу, у воды, кричат чайки.

— Ты дралась со Шкилем не как простой матрос, — говорит он, не глядя на меня. — Где ты научилась такой технике? Я не видел ничего подобного.

Внутри поднимается тепло от воспоминаний. Не о боях. Об отце. О том, как он вставал рано утром, как водил меня в зал, как говорил: «Ты сильнее, чем думаешь». О его руках, которые поправляли мою стойку. О его голосе, который звучит в моей голове до сих пор.

— Я выросла с отцом, который хотел сына, — говорю, и в голосе появляется улыбка. — Но родилась я. Он не отчаивался. Вложил в меня всё, что хотел бы видеть в сыне: силу, умение защищаться, уверенность. Говорил, что девочке это тоже пригодится в жизни.

Я чувствую, как внутри становится теплее, когда говорю об этом. Как будто он рядом. Как будто я всё ещё та девочка, которая верила, что может всё.

Корвин усмехается. Коротко, почти не слышно.

— Тебе с отцом повезло больше, чем мне. Я хоть и сын, но бастард. Нежеланный. Со всеми вытекающими.

Он говорит это сухо, без эмоций. Но я слышу боль. Она прячется за словами, за этой усмешкой, за тем, как он смотрит в море, а не на меня. Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то меняется. Он не жалуется, не ищет сочувствия. Он просто говорит это как факт.

— Стать пиратом – это вызов отцу? — спрашиваю тихо.

Молчит. Не отвечает. Но его лицо говорит за него. Да. Вызов. Месть. Я вижу это в его глазах, в том, как он сжимает челюсть, как его взгляд становится холоднее.

Перевожу взгляд на море. На горизонт, где вода сливается с небом. Где-то там другой мир. Мой мир. И я всё ещё хочу вернуться.

— А есть способ вернуться в мой мир? — спрашиваю тихо. Голос звучит почти как шёпот. — Ты бороздишь Семь морей. Ты должен был слышать о тех, кто знает такое... мудрецах, ведьмах...

Капитан оборачивается, скользит по мне взглядом. Долго. Я чувствую, как он взвешивает слова, как решает, что сказать. Ветер касается его волос, и я вижу, как они шевелятся на ветру.

— Есть одна старуха на краю Мидеи, — произносит медленно. — Говорят, она видит то, чего нет. Но я не знаю, правда ли это. И стоит ли тебе искать то, что может не существовать.

Глава 14. Отплытие

Глава 14. Отплытие

Корабль оживает. Голоса, шаги, скрип блоков, короткие команды. Всё это просачивается сквозь стены каюты, и я сижу, прижавшись спиной к холодной деревянной стене, глядя в окно.

Бухта. Бирюзовая вода, белый песок, скалы, лес, спускающийся к самой воде. Это место, где впервые за долгое время я почувствовала, что могу дышать. Не как пленница.