всегда, сухой и сгорбленный, с повязкой на глазу. Поднимает голову, когда я переступаю порог. Он всегда знает, когда я приду. Мы работаем вместе слишком долго.

— Держим курс на Мидею, — говорю коротко. — Груз надо сбыть, команда заслужила отдых.

Эзра кивает, проводит пальцем по карте:

— В порту будем через три дня, если ветер не подведёт. Команда уже ждёт выпивку и девочек.

Усмехается в бороду. Я тоже, но мысли далеко.

Эзра поднимает голову, смотрит на меня своим единственным глазом:

— Думаешь о девчонке.

Не отрицаю. Молчу. Он продолжает:

— Ты не хочешь её продавать. И не хочешь оставлять. Что тогда?

Смотрю на карту, но линии плывут, и вместо них я вижу её лицо. Её взгляд, когда она смотрела на меня в каюте. Её руки, которые ушивали штаны. Её голос, когда она сказала: «Я всё же женщина, Корвин».

— Ещё не решил, — отвечаю коротко. — Не торопи меня.

Эзра не спрашивает больше. Он знает, когда остановиться. Выхожу из каюты, поднимаюсь обратно на палубу, проверяя работу команды. Бык своим низким, хриплым голосом отдаёт распоряжения, матросы чистят оружие, проверяют снасти. Всё как всегда.

Замечаю Шкиля. Он стоит у пушки, возится с запалом, но я чувствую его взгляд: исподлобья, тяжело, не отрываясь. Он не забыл того дня. И не простил. Проиграть в честном бою бабе – для пирата это хуже смерти. А она не просто победила: она сделала это красиво, при всех, и потом ещё вынесла ему приговор. Оставила жизнь. И это хуже, чем если бы она его убила. Теперь вся команда знает: Шкиля уделала девчонка.

На острове он мутил воду, подначивал других, пытался подорвать моё решение, проверить, насколько далеко я готов зайти ради неё. Он хотел, чтобы команда взбунтовалась: не ради неё, ради меня. Чтобы я показал слабость. Чтобы они увидели, что я не владею ситуацией.

Не вышло. Но он не успокоится.

Когда мы придём в порт, команда пойдёт в таверны и начнёт рассказывать. Про девку, про бой, про то, как капитан забрал её себе. Молва разойдётся, и для Шкиля это станет ещё одним ударом. Он будет тем, кого уделала баба. И чем больше будут говорить об этом, тем сильнее он будет злиться. Захочет вернуть себе лицо. И попытается навредить. Мне. Ей. Всем. Он опасен, и я это знаю. Но он хороший матрос, и в бою на него можно положиться. Пока нужен.

Отвожу взгляд, проверяю такелаж, отдаю короткие команды, и вдруг с мачты раздаётся голос впередсмотрящего:

— Корабль на горизонте!

Поднимаю голову. Внутри холодная ясность, никакой паники. Поднимаю подзорную трубу, приставляю к глазу, настраивая фокус. Вижу точку. Маленькую, но уже различимую. Паруса. Корпус. Судно. Не военное, слишком лёгкое. Но и не торговец: ход слишком быстрый. Кто?

Опускаю трубу, оборачиваюсь к команде. Голос ледяной и чёткий, разносится над палубой:

— Боцман! Абордажная команда – к бою! Проверь крючья и канаты, они нам понадобятся.

— Шкиль, к пушкам! Заряжай картечью. Стрелять по команде. Я хочу, чтобы они слышали наш голос.

Отстегиваю саблю, проверяю лезвие. Пальцы пробегают по холодному металлу, привычно и уверенно. Рядом кладу два пистолета. Каждое движение отработанное до автоматизма, как у человека, для которого эта опасность давно стала частью жизни.

Матросы бегут по палубе, но не хаотично, а с пугающей слаженностью. Кто-то уже разворачивает пушки, наводя их на приближающийся силуэт. Другие с лязгом раскладывают на палубе абордажные крючья и связки верёвок. В воздухе витает запах пороха и пота. Всё как всегда, но в этот раз я чувствую, что будет по-другому. Не знаю почему. Просто чувствую.

Смотрю на приближающееся судно. Оцениваю. Внутри нет ни страха, ни сомнений, только холодный расчёт и уверенность в своей команде.

И вдруг замечаю её.

Катерина стоит у входа в камбуз, бледная, напряжённая, но не сломленная. Смотрит прямо на меня, и я чувствую её взгляд даже через толпу, даже через шум и суету. Она боится. Но не прячется. Это важно. И в этом есть что-то...

Отворачиваюсь первым.

— Первый залп! Поверх голов! Огонь!

Грохот пушек разрывает тишину.

Глава 17. Первый залп

Глава 17. Первый залп

Крик врывается в тишину камбуза. Нож застывает в руке. Пит тоже замирает, переводит взгляд с меня на дверь. Внутри всё обрывается, и я делаю шаг вперёд, к выходу: мне нужно увидеть, я должна знать, что там.

— Стой! — Пит хватает меня за руку, не грубо, но твёрдо. — Не высовывайся. Свои же затопчут, на палубе сейчас бешенство. Не мешай, будь рядом.

— Но я…

— Я хоть и кок, — перебивает он, и в голосе появляется сталь, — но пират. В обиду тебя не дам, хоть ты и боевая.

Усмехаюсь, хотя внутри всё дрожит до мурашек, до холодного пота на спине. Он прав. Это не кино, не драмкружок. Это реальность.

Стоим у входа в камбуз, чуть в стороне от суеты, но так, чтобы видеть палубу. Корвин на мостике. Собранный, холодный, чёткий. Голос режет воздух, команды летят одна за другой.

Команда работает как механизм. Никто не суетится, никто не сомневается. Впервые я вижу, как они готовятся к бою. И это завораживает.

Из-за плеча Пита выглядываю и вижу, как матросы разворачивают пушки, наводят на приближающийся силуэт.

— А как они заставят его остановиться? — спрашиваю, не отрывая взгляда от корабля, который всё ближе.

— Сначала предупредительный, — отвечает Пит спокойно, будто рассказывает ребёнку, как устроен мир. — Поверх голов. Чтобы поняли: мы серьёзно.

Вижу, как пушкари забивают заряды. Чувствую запах пороха, который уже смешивается с солёным ветром.

— А если не остановятся?

— Тогда следующий залп, по реям и снастям, — поясняет Пит, кивая в сторону пушек. — Лишаем их хода. Чтобы ни туда, ни сюда.

На палубе суета, но не хаос. Кто-то уже раскладывает крючья, верёвки. Я смотрю на это и не могу отвести взгляд.

— А если и после этого не сдадутся? — голос срывается, но я пытаюсь говорить ровно.

Пит усмехается, но не зло:

— Тогда картечь. Свинцовые пули, что выкашивают палубу. Или ланграж: гвозди, болты, цепи. Рвёт паруса, людей калечит. Но корабль не топят. Он нам нужен целым.

— А когда они начнут непосредственно захват? — спрашиваю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Когда сблизятся, — говорит Пит. — Бросают крючья. Зацепляются за борт,