идите-ка сюда! Помогайте! Раздувайте мехи!» Мы рады стараться, всей гурьбой бросаемся — кто первый схватит веревку от мехов? Дядя берется за молот: «Есть разве на свете ремесло лучше моего?» «Нет!» — кричим. И в самом деле нам кажется, что лучшего ремесла на свете не существует — как тут все интересно: только что кусок железа был черным, стал красным, потом — розовым, почти прозрачным; дядя положит его на наковальню, ударит молотом, и прозрачный кусок, как по волшебству, превратится в красивую блестящую подкову. Дядя берет ее длинными щипцами, она опять краснеет, как угли; бросает ее в бочку с холодной водой. Вода шипит, белый пушистый пар бьет из бочки… Ну, это мне уже не нравилось, и я убегал. Дядя огорчался: «Эх ты, мякинная голова! Ну, чего ты испугался?» А я со всех ног… Так и не вышло из меня кузнеца!

Зеин улыбнулся.

— Отчего ж ты боялся пара? Обжегся когда-нибудь?

— Почти… Я тогда еще совсем мал был — у матери жил… Лет пять мне было, наверное, не больше. Простудился один раз среди лета. Лежал в жару. Ну, мать испугалась — привезла откуда-то баксы[2]. Мне этот баксы не понравился. Дети вообще докторов боятся. Доктор их и так, и так уговаривает. А этот не уговаривал. Страшный такой, чужой человек с черной бородой! Глаза как гвозди. Взял меня за руку своими железными когтями, потащил с постели. У меня жар, ноги подкашиваются, а он тянет меня за дом; в одной руке держит раскаленную докрасна лопату!.. Сзади мать идет, несет большую пиалу воды, а сама бледная, трясется. А мне от этого еще страшнее. Баксы говорит: «Стань на колени!» Прямо как на казнь привели. Я упал на колени, зуб на зуб не попадает от ужаса. А баксы набрал полный рот воды, сунул мне раскаленную лопату в самое лицо и как прыснет на нее водой! Пар — в разные стороны! Я заорал, хотел вскочить, удрать… Куда там! Этот черный меня своей каменной лапищей чуть в землю не вдавил. Плеснул еще воды — пар еще больше бьет! Ничего не вижу, еле дыхание перевожу. А тот знай льет на горячее железо воду. Как я там от страха не скончался — не знаю. Наконец мать подхватила меня на руки, унесла в дом. А баксы идет сзади и еще сам себя подхваливает: «Хорошо полечил! Завтра здоров будет!» Долго меня тогда не могли успокоить — всю ночь, как припадочный, вскрикивал, чуть заикой от страха не сделался. А утром открыл глаза, смотрю… этот черный злодей лежит у нас на торе, как самый почетный гость. Потом мне объясняли, что этот баксы-лекарь меня вылечил. Мать считала, что он спас меня. Не знаю — может быть, и спас… Но я тогда был слишком мал, чтобы понять это: а он зачастил к нам в гости. Да как ведь зачастил. Приедет в аул — и сразу к нам! Только у нас и ночует, как будто других домов нет. Как же я его ненавидел! И боялся — как злого духа! А он по три дня у нас живет. До того дошло, что больных своих у нас принимать начал. Мать ему всяческие почести оказывает, а я только его увижу, со всех ног — из дома. Ночевать и то не хочу возвращаться. Мать сердится, а сделать со мной ничего не может. Потом начал я замечать, что аульные женщины как-то странно переглядываются, шепчутся, когда я прохожу мимо них, головами качают: «Бедный, бедный!..» Жалеют они меня, что ли? Этого еще не хватало! Я иду к дяде… и он ходит мрачный… Спросит только: «Этот черный джин опять у вас?» Я кивну головой. Мы друг друга хорошо понимаем. «Т-так! — вздохнет дядя. — Значит, наша Злейха совсем пустоголовой сделалась!» С дядей мне легко: во-первых, он не любит черного баксы так же, как я; во-вторых, мы говорим как мужчина с мужчиной. Но дядя почему-то молчит — обнимет меня, погладит по голове, посадит к себе на колени и заговорит о другом.

Как-то я подошел вечером к дому, слышу там возбужденные голоса… Дядин голос. Открыл дверь — опять на торе черный баксы! Дядя не видит меня, стоит ко мне спиной и сердито говорит маме: «Пусть мой затылок видит вас!..» Я остановился на пороге, дальше не иду. Дядя оглянулся, увидел меня и сам пошел к двери — взял меня за руку: «Пойдем!» По дороге говорит: «Оставайся у нас ночевать?» Я, конечно, не заставил себя долго просить — мне у дяди всегда нравилось.

А на другой день проснулся, вижу — дяди уже нет, ушел на работу. Бекен сидит на постели и смотрит на меня во все глаза.

— Знаешь что?.. — говорит и тяжело вздыхает, как взрослые.

— Что?

Он опять вздыхает. Ну, чего они все развздыхались? — Не-ет… Я тебе ничего не скажу!

Тут уже, сами понимаете, я начал просто умолять его рассказать мне то, чего я не должен знать.

— Н-нет!.. Я не скажу. Они поехали в гости!

Они? Кто — они? Куда — в гости? Бекен только головой крутит — лицо скорбное, скорбное:

— Нет, нет! Ты не спрашивай, мне не велели говорить!

А оказать очень хочется! Тайна прямо сама рвется из него, и он не выдерживает:

— Мама твоя уехала! Совсем! Вовсе она не в гости уехала, а баксы ее увез…

Я не дослушав с плачем выскочил из постели и бросился домой. Пусто дома. Кинулся в ту сторону, откуда баксы всегда приходил. Бекен мчится за мной, кричит: «Подожди!..» Мчусь уже не по дороге, а напрямик, через поле. Трава высокая, мокрая; роса еще не высохла. Через такую траву и взрослому-то бежать трудно, а мне она чуть не до самой головы — едва продираюсь. Слезы — ручьем, ничего из-за них не вижу. Как я это поле одолел — не знаю. Кончилось оно — лес начался. Только я выскочил на опушку, произошло что-то страшное, похожее на злое колдовство: вокруг меня все потемнело, зашумело, перед самыми глазами захлопали огромные крылья… От страха я не только соображать, плакать перестал.

А это просто взлетела стая фазанов. Я их вспугнул, вот они и взлетели из-под самых моих ног. Дальше было хуже — как только они взлетели, за моей спиной раздался выстрел, а впереди вспыхнуло маленькое облачко пара. Я с перепугу так и покатился в траву. Лежу и думаю: «Ба-аксы!.. Пар… Это он! Хотел меня