ребятишек повел!», а он только загогочет или нагнет свою огромную голову и начнет изображать бодливого быка — замычит страшным голосом: «Му-у-у-у! Забодаю!» Женге взвизгнет, шарахнется, а он скачет вокруг нее. Изображал он быка мастерски — рыл землю копытами, скакал боком, только что хвостом не размахивал. Мы от восторга визжим, хлопаем в ладоши; а женге, кричит от страха — носится-то бык вокруг нее! Кареке увидит, что напугал, остановится, добродушно прищурится: «А ну, неси-ка сюда выкуп! Чтобы было тут сейчас ведро сливок для табуна! Да лепешек свежих не забудь там! А от копченки что-нибудь еще осталось?» Это он спросит уже по-хозяйски, озабоченно. Мы — его гости, угощение рассчитано на нас, аульных ребятишек. Сам-то он к сливкам даже не прикоснется, развалится возле дастархана и поглядывает на нас своими добрыми щелочками. А для нас эти детские пиры — двойное удовольствие: сначала был спектакль, потом — той! Сердце у Кареке щедрое. Мы едим, уписываем за обе щеки, а он еще потчует: «Почему мало берешь? Бери еще! Бери больше!»

Как сейчас помню, идет по улице Кареке — огромный, голова чуть не вровень с крышами домов; вокруг него стайкой вьемся мы, ни на шаг не отстаем. Ну, он и начинает придумывать, чем бы нас развлечь. Много ли детям нужно? Им все интересно. Простое как будто дело — поздороваться с человеком; но ведь и из этого можно сделать веселую игру! Здороваться Кареке очень любил, пять раз встретит кого-нибудь, пять раз поздоровается и обязательно за руку. А рука у него как у сказочного великана — пожмет, запомнишь! Взрослые знали уже его повадки и здоровались с ним только издали, предусмотрительно пряча руки за спину. А мы, дети, сами бежали к нему навстречу, издали тянули руки: «Мою! Нет, сначала мою!» Да еще и в очередь становились, для нас это самая любимая игра — здороваться с Кареке. Наши руки он, конечно, жал осторожно, но с нас и того хватало — прыгаем, дуем на пальцы. И сразу же опять становимся в очередь — как же, кто из мальчишек не восхищался силой, кто откажется от такого соревнования в выносливости?! Ну, а когда эта игра надоедает, Кареке придумывает другую — такую же незамысловатую: «Кто хочет увидеть Москву?» — «Москву?» Кому же не хочется увидеть Москву? Опять толкотня, отпихивая друг друга, выстраиваемся в очередь. Самый первый — самый счастливый! Кареке осторожно берет в свои огромные ручищи его доверчиво подставленные маленькие ушки и подтягивает немного вверх: «Видишь?» — «Нет… не видно еще…» — «Ну, давай повыше!» — «Я не вижу…» Тянешься изо всех сил, становишься на цыпочки, очень стараешься подпрыгнуть повыше. Нет, ничего не выходит! А посмотреть хочется. Наконец станет больно — схитришь, крикнешь: «Ой!.. Вижу, вижу!» Кареке сразу отпустит, захохочет. А ты скачешь на одной ноге, трешь пылающие уши, но чувствуешь себя героем — остальные мальчишки обступили тебя со всех сторон, спрашивают: «В самом деле видел?» Лица у всех любопытные, серьезные, в глазах полная вера. «Да-а, видел!.. Какая красивая, большая!» Ну, кто после этого устоит? Все рвутся в очередь. «И мне! Кареке, и мне покажите Москву!» Кареке никому не отказывает — пожалуйста! Он сам тоже подпрыгивает вместе с нами, так же, как мы, восхищенно вскрикивает, когда кто-нибудь уверяет: «Видел! Видел! Ага-тай, еще, еще!» Может быть, он и в самом деле верил, что кто-то из нас увидел Москву — все так искренне кричали, что под конец ему самому начинало казаться, что это правда.

Бывали, правда, у Кареке и не очень безобидные шутки. Иногда, если его уж очень доймут, он так разыграет какую-нибудь из не в меру зарвавшихся женге, что она потом долго боится его задевать.

Вот, дома у Кареке был какой-то спор, в котором его сильно обидели. Он идет по аулу пасмурный, сердитый, на нас даже не смотрит. Мы, его гвардия, очень ему сочувствуем, идем сзади, на некотором расстоянии, такие же мрачные, как он. Ходит Кареке прихрамывая — хромает он с давних пор, другим мы его не видели: говорят, что когда-то очень давно, когда нас еще на свете не было, он случайно прострелил себе ногу. Хромота эта тоже служит сейчас поводом для нескончаемых насмешек молоденьких женге. Настроение у Кареке прескверное; он долго бродит, никого не замечая, ни на кого не глядя. Но постепенно начинает успокаиваться, идет бодрее. Аул наш невелик — с одной стороны тянутся дувалы, с другой начинается поле. Кареке выше всех дувалов, он хорошо видит то, что происходит во дворах. Идет и вдруг обнаруживает, что во дворе у какой-то из его обидчиц сушится на растянутых веревках белье. Ну, теперь, обидчица, держись! В такой день ей не следовало затевать стирку!.. Если она не разиня, завидев нас еще издали, она вихрем выскочит во двор, схватит с веревки что-то цветастое и умчится в дом. Кареке легко принимает неудачи — не прошло, он посмеется и уйдет. Но дальше он пойдет уже не как обиженный, а как охотник, высматривающий дичь. Стоп! Что-то найдено… Свернем в сторону! Теперь уже Кареке пригибается, прячется за дувал, а вперед посылает нас: «Смотрите — вон там, на той веревке… Нет, на этой стороне! Видите, висит такое пестрое с рисунком, похожим на бараньи рога? Разглядели? Бегите, живо тащите это сюда!» Мы вырываемся вперед, как застоявшиеся жеребята, исполняем все в точности — нас-то уж никакая самая быстроногая женге не опередит! Принесли. Кареке доволен, он весело смеется, прячет наш скомканный трофей за пазуху и уже поднимается во весь рост, стоит, облокотившись на дувал: «Эге-ге-ге! Баловница из рода Есентемира, выходи! Что? Попалась?! Смотри, смотри! Теперь я тебя проучу! Будешь ты теперь знать, как распускать свой острый язычок!.. Кто-нибудь из ребятишек поменьше удивленно таращится: «Кареке, зачем вам это?» Кареке хитро подмигивает: «Подожди, сейчас узнаешь!» Мы же, те, кто постарше, знаем, что сейчас злющая сварливая женщина сделается доброй, будет выкупать свои шаровары, иными словами, будет готовить для нас пир с баурсаками и сливками. Крикливая женге из страха перед насмешками соседок готова будет что угодно для нас делать, только бы получить обратно свои пестрые штаны!

Вот и шла по аулу дурная молва о Кареке — женщины называли его придурком, лодырем, объедалой, запрещали детям бегать к нему. Столько на него, бедного, наговаривали, что даже моя добрая апай — жена дяди Нурлана — однажды поддалась этому общему настроению, тоже начала говорить, что Кареке портит